Вернувшись в город, он отпустил извозчика и некоторое время бесцельно бродил по улицам, любуясь чудовищными разрушениями... Потом решительно двинулся прочь. Он был брезглив и не хотел делать это у себя на квартире.

Путь его лежал на Петроградскую сторону, к одной из самых дальних и глухих улочек; не раз его останавливали налетчики, покушаясь на роскошный черный кожан, но, услыхав секретные воровские словечки, которым он научился от товарищей по Бутыркам, отступали с поклонами, снимая картузы... Ближе к ночи, у низкого, покосившегося домишки он постучал в калитку и вошел... Канарейки в сенях встретили его нескладным пением, на стене мирно, мерно постукивал маятник пузатых часов; а дальше — жарко натопленная, задрапированная черным комната, два стоящих друг против друга высоких, узких зеркала в черных рамах, похожие на гробы, запах амбры, серы и ладана... Хозяин дома — кладбищенский сторож — задал всего лишь один вопрос:

— Кого прикажете?

— Уйди, — сказал Дзержинский. — Я сам... — Вот уж пару лет, как он узнал тайные способы обходиться без медиума. Там, в тонком мире, все дороги перекрещиваются в одной точке, в одном луче...

Он сел к зеркалу, зажег две свечи в медных канделябрах, поставил на подзеркальник. Развернул платок с горстью праха и положил рядом с подсвечниками. Затянулся очередной порцией белого порошка: сердце прыгает в виски, огонь и лед в мгновенном касании, восторг, блаженство, небесный хор ангельских детских голосов... В глубине узкого стекла виделось завораживающее глаз изображение моста с бесконечным рядом горящих свечей. Темный, неясный силуэт метнулся и пропал за краем рамы. Высокое, острое, ровное пламя свечи вздрогнуло и затрепетало так сильно, что, казалось, сейчас слетит с фитиля...

— Ну, что? — спросил Дзержинский, усмехаясь вызывающе.

— Фе... Феликс... — захрипел сдавленный голос. Огонь свечи забился, задергался, извиваясь, как сумасшедший.

— Феликс, Феликс, — быстро и небрежно отозвался Дзержинский. — А что, Григорий Ефимович, скажи-ка: буду ль я царствовать? На Москве, на площади на Лубянской — видишь ли меня? — Он знал, что дух, при всей его ненависти, не может сознательно солгать, отвечая на прямо поставленный вопрос: таковы законы надземного царства.

— Ну, вижу... — угрюмо отозвался дух. — Вижу... потом не вижу... потом сызнова вижу.

— Ага!

— Подумаешь! — Распутин злобно фыркнул. — Дураков у нас мало ли... А Петр-то выше тебя ростом стоит, да и покрасивше — эдакая загогулина...

— Да пусть себе стоит. — Дзержинский терпеть не мог Петра, но ему не хотелось сейчас вдаваться в дискуссию.

— А меня зато к лику святых причислят, — похвастался дух.

Дзержинский хотел сказать «Врешь, скотина!», но вспомнил, что призраки не врут: они могут только перепутать что-нибудь.

— Когда это тебя к нему причислят, Григорий Ефимович?

— А вот как всех жидов перевешают и Русью русские люди править будут — они-то разберутся, кто святой, а кто хрен моржовый... Еще будем с тобою, Феликс, рядышком заместо икон у начальничков в кабинетиках висеть.

— Пошел к чорту!

— И то, — согласился дух. — Недосуг мне с тобой: лучше навещу свово миленка Протопопова. Скушно ему, поди, в тюрьме-то... А заодно сволочь Пуришкевича попугаю малость...

Призрак исчез, но чье-то присутствие в черной комнате по-прежнему ощущалось, оно даже стало еще сильней... Язык свечи взвился, вытянулся высокой и узкой стрелой и вновь затрепетал быстро-быстро.