— Это ты... — прошептал он. Пламя металось как живое. — Это ты...

Огонь качнулся из стороны в сторону. Теперь он подергивался совсем слабо.

— Ванда, Ванда! Скажи, что это ты! Скажи, что любишь меня!

Но внезапно отворилась с хлопаньем форточка; застонали деревья за окном; порыв острого февральского ветра задул свечу... Проклятье! Они опять украли ее! «Так ладно же! Революции захотели — будет вам революция! Никому мало не покажется!» — и он оглушительно чихнул: кокаин делал свое дело.

— Честь имею, — сказал Ленин и сдержанно поклонился. — Неужели так-таки из самого Генштаба?

Офицер напротив — напыщенный, сорокапятилетний, полный самоуважения — снисходительно кивнул.

— Никогда не выпивал с германским офицерством, — честно признался Ленин.

— Германское офицерство редко выпивает, — солидно поддакнул его визави. Это был плотный, тугой и твердый на вид, темнолицый мужчина с выражением непреклонной решимости на широкой усатой роже и с гладко выбритой, идеально круглой головой. — Мы блюдем тевтонские, рыцарские традиции. Но сегодня у нас праздник.

— Что изволите праздновать?

— Распад Антанты, — коротко сказал бритый. — После русской революции союзники не устоят и дня.

Они сидели в небольшой пивнушке «Воскресная утеха». Ленин пил светлое пиво, а сосед — темное, но закусывали оба прославленной местной рулькой.

— Почему вы думаете? — обиженно спросил Ленин. — После революции Россия может утроить свои силы... Знаете, почему там плохо воевали? Вы уж мне поверьте, я русский революционер и очень хорошо все про это понимаю.

Визави глянул на него с острым любопытством.

— Революционер? Вы здесь в эмиграции?

— Ну а то. У нас вся жизнь так, вдали от Родины. Влачил, так сказать, жалкое существование, а душа вся там, изболелась за родные осины.

— Я тоже очень скучаю по Родине, — с достоинством признался немец.

— Тоже в эмиграции тут? — посочувствовал Ленин.

— Нет, — оскорбился офицер. — Я здесь занимаюсь закупками продовольствия. Немецкий офицер не эмигрирует, nein! Немецкий офицер может покончить с собой, если его не устраивает приказ... или если он больше не нужен своему командованию... Но в Германии революция невозможна, нет. Только в русском свинарнике. Полагаю, если вы революционер, то и сами должны понимать, какой это свинарник.

— Это положим! — запальчиво возразил Ленин. Пиво действовало на него стремительно. — Революция везде может быть, и это вы не зарекайтесь. Это мы еще очень-очень будем посмотреть, варум нихт? Я революционер, конечно, но я патриот. Да! Когда мы придем к власти, Германия будет драпать из России так, что никакой Антанты не понадобится!

Германский штабист усмехнулся снисходительней прежнего. Ему стало стыдно спорить с недочеловеком.

— За кружкой пива все русские очень храбрые, — вежливо сказал он.

— Вы не верите в русскую храбрость?! — возмутился Ленин. — Да русские, если хотите знать, потому только и воевали так... посредственно, что солдата не уважают, что офицерство, наученное на ваших же германских приемчиках, не умеет командовать, а знает одну муштру! Русский солдат, когда над ним нет начальства, способен на чудеса!

— То-то ваши чудо-храбрецы уже побежали со всех фронтов, — усмехнулся немец.

— А ваши не побежали? У вас, наоборот, все рвутся в окопы? Когда мы придем к власти, мы будем до победного конца... до победного!

— Извините мое замечание, — сказал немец, наклоняясь к Ленину и обдавая его запахом рульки.