А далее вступал в действие хитроумный план самого Владимира Ильича: эффектно появившись во дворце в тот самый миг, когда деморализованный Ники будет отрекаться от престола в пользу Михаила, Ленин намеревался по всей форме представиться сводным братьям, продемонстрировать родимое пятно для доказательства родства и объяснить им, что шапку Мономаха, волшебное колечко и прочие атрибуты власти было бы разумнее передать ему, поскольку он лично знаком со всеми большевизанскими вожаками и может оказать братишкам неплохую протекцию; в противном случае за их безопасность и покой никто не поручится. А ежели братья заартачатся — уж матушка-то все поймет правильно, умнейшая ведь женщина... Дзержинский же в это время будет ужасно занят своей пролетарской революцией (Ленин был уверен, что вся эта катавасия займет массу времени) и не сможет помешать. Владимир Ильич, конечно, изрядно побаивался реакции Феликса Эдмундовича на известие о том, что в России появился новый, никому не известный император, но надеялся на русский авось — авось пронесет. В конце концов, он же не оставит Железного побираться на улице; как ни тошно, а предоставит ему какое-нибудь теплое местечко...

Крупская подобрала брошенную газету, пробежала глазами заголовки:

— Ильич! — вдруг воскликнула она. — Батюшки-светы! Революция!

— Что?! А, мать-перемать...

Когда Ленин — руки его тряслись, глаза прыгали со строчки на строчку, — прочел, что в России произошла революция, Михаил отказался от престола и страною уже вовсю рулят какие-то там Львовы да Керенские с Милюковыми, он был ошарашен. Мысли его заметались лихорадочно. «Железная сволочь таки обдурила меня! Еще полгода спокойной жизни обещал! Архинегодяй! Или же... Но если б Железный совершил эту дурацкую революцию — он сам бы и возглавил новую власть... Выходит, его тоже надули? Ну, Львов еще куда ни шло — все-таки князь. Но Керенский, Керенский... Он мне как-то двести рублей продул в канасту... Неужто Сашка Керенский, болтун, лгунишка, пустомеля, бездельник, ничтожный адвокатишка, — тоже Романов?! Иначе как он мог уломать Мишку отказаться от короны?! Нет, это уж чересчур! Я не могу дальше лежать здесь вдали от событий. Может быть, еще можно что-то исправить. Монархия должна быть восстановлена во что бы то ни стало. Да, но как?! Поздно! Или все-таки это козни Железного?! Чорт, чорт, распрочорт: война, просто так в Россию не проехать, англичане не пустят... Ах, как нехорошо!..» И он, так и не доевши десерта и забыв надеть шляпу, помчался к своим немецким приятелям — клянчить бронированный вагон до Петрограда.

А меж тем Феликс Эдмундович был изумлен не менее Владимира Ильича. Сперва-то, казалось, все идет как надо, и корона в его руках... 27 февраля в Бутырки приехали на грузовиках члены «Комитета помощи политзаключенным» — в основном экзальтированные девицы, охраняемые гимназистами, — освобождать арестантов... Начальник тюрьмы пытался отказать, но, убежденный телеграммами о произошедших событиях, наконец согласился и предоставил комитету в тюрьме полную свободу действий. Тогда растерялся комитет: как отличить политических от уголовных? Но выход был найден: по предложению одного из членов комитета, знавшего, кто скрыт под номером 217, решили прежде всего освободить этого заключенного, чтобы он распоряжался дальше. Толпа двинулась к «Сахалину»; в коридоре поднялся небывалый шум и девичий визг; когда дверь камеры № 217 отворили, Феликс Эдмундович, спокойный, скромный, невозмутимый, предстал перед своими будущими подданными... Он специально ничего не ел две недели, и теперь девицы и гимназисты были поражены его исхудалым лицом и огромными глазами.