С проветриванием комнаты провозились битых полчаса. Наконец, когда воздух стал достаточно свеж, поднялись обратно в кабинет Юсупова, где все по дурацкому русскому обычаю присели «на дорожку», провожая молодого князя, которому предстояло ехать за Распутиным. Все молчали. Юсупов был бледней обычного. «Боится, сволочь, psya krev!» — с удовлетворением отметил Дзержинский.

— Ну, Феликс Феликсович, с Богом! — Пуришкевич встал, растроганно обнял Юсупова и перекрестил его.

— К чорту, — нервно огрызнулся Юсупов.

Две минуты спустя шум автомобиля дал знать, что Юсупов уехал. Другим оставалось только ждать. Великий князь Дмитрий сидел неподвижно, стиснув голову руками; доктор Павлов нервно дымил сигарой; Пуришкевич метался по кабинету, как обезьяна в клетке.

— Что вы бегаете туда-сюда? — поморщился Дзержинский. — Сядьте. А вы, доктор, потушите сигару. — Сам он курил тонкую, длинную, душистую дамскую папироску. — Распутин должен думать, что в доме нет мужчин...

— Кроме хозяина.

— Я и говорю: что в доме нет мужчин, — не удержался от колкости Дзержинский.

— Я все-таки не понимаю, — сказал доктор, послушно выбросив сигару — угроза главного исполнителя выйти из дела теперь, когда решительный миг близился, возымела действие. — Неужели Распутин поверит, что князь собирается подложить ему свою жену-красавицу?

— Выбирайте выражения, доктор, — укоризненно сказал Пуришкевич. — Мне это тоже кажется несколько странным, — сознался он, — но, наверное, князю лучше знать: ведь он довольно близко общался с Распутиным.

— Насколько близко? — спросил любознательный медик.

— Все это вздор... — пробормотал Дмитрий, не поднимая головы.

— Все объясняется очень просто, — сказал Дзержинский. — Распутин не дурак и отлично понимает, что князю по большому счету наплевать на честь супруги.

— Я бы попросил не оскорблять хозяина дома, — с думской важностью сказал Пуришкевич, — тем более в его отсутствие...

«На убийство собрался, а сам мораль читает, — с усмешкой подумал Дзержинский, — как это по-русски! Тоже Раскольников! Нация совестливых убийц-неумех! Однако что, если мы все, включая самого Юсупова, ошибаемся в наших предположениях и красавица Ирина интересует Распутина не более, чем прошлогодний снег?! Впрочем, не все ли равно — жить Гришке осталось около получаса...» Не надеясь слишком на яд, он спрятал в складках костюма небольшой дамасский кинжал и дамский револьверчик. По уговору стрелять воспрещалось, ибо рядом со дворцом был полицейский участок, где могли услыхать шум; но Дзержинский, в отличие от неопытных товарищей, знал, что шума можно избежать, если стрелять через сырую картофелину, которую он предусмотрительно припас, когда освобождали подвал.

Доктор кинулся к граммофону, и через несколько секунд раздался звук американского марша «Янки-дудль», от которого у Дзержинского, ненавидевшего американцев почти так же сильно, как русских, начиналась мигрень и колики в животе. Внизу хлопнула дверца автомобиля. Послышались быстрые шаги. Голос Распутина произнес громко: «Куда, Маленький?»

Заговорщики переглянулись... Шаги уже на винтовой лестнице... И вот хозяин с гостем сошли в чайный будуарчик... Далее по плану Юсупов должен был, оставив гостя у камина, тоже подняться в кабинет, чтобы предоставить поле боя главному участнику. Но минуты шли, а хозяин не появлялся. Занервничавшие компаньоны на цыпочках выбрались в тамбур и, встав у перил лестницы, стали напряженно прислушиваться к шорохам и голосам.

— Я сейчас приглашу к тебе Ирину, Григорий Ефимович.

— Да погоди ты со своей Ириной... Посиди, поговори со мной. Али ты меня не уважаешь?

— Уважаю, Григорий Ефимович.