И Дзержинский, покорно взяв гитару с голубым бантом на грифе, замурлыкал «Варшавянку». Это была славная песенка о молодой красавице-полячке, собирающейся бежать с любовником; Кржижановский перевел ее со второго куплета — там, где про враждебный ураган и угнетающие темные силы, то есть про злого мужа; в его бездарном переводе эти мотивы совершенно улетучились, и песня оказалась направленной против царизма — тоже неплохо. Русских дураков очень умиляла братская готовность товарищей-поляков вместе с ними наброситься на гидру реакции, они и жидов любили за это же — не понимая, что сразу после гидры примутся за самих русачков; жидов в революции было покамест больше, и потому они могли перехватить инициативу, — но все они были похожи на болтуна и распутника Ленина, а потому в должный срок свалить их не составит труда... кто помешает в этом полякам — не кавказцы же? «И мы убежим, и ты гордо поднимешь скипетр своей любви, скипетр великой борьбы всех любовников за свободу, — пел Дзержинский, упиваясь родным языком. — На славную, древнюю любовную битву — вперед и назад! Вперед и назад!» Дурак Кржижановский, оставил только «вперед», — там же даже по мелодии ясно, о чем речь... Нет, польская тактика в России — это именно вперед и назад. Потому-то маленькая Польша и будет делать это с большой Россией, а не наоборот. «Вперед и назад, вперед и назад...»

Распутин слушал с видимым удовольствием, хмурое лицо его просветлело. Он потянулся, рыгнул и сказал:

— Ладно. Душевно поешь. Так и быть — наливай свово хересу...

Недрогнувшей рукой Феликс Эдмундович налил херес в рюмки, незаметно добавив в одну из них цианистого калия. Разумеется, правила хорошего тона не рекомендовали даме разливать спиртные напитки в присутствии мужчины, но заговорщики справедливо полагали, что Распутин проигнорирует эти тонкости, и не ошиблись. Дзержинский подал гостю отравленное вино. Но привередливый гость не спешил пить.

— Хорошая ты баба, фигуристая... Вуалешку-то сняла б... В глазы тебе поглядеть хочу.

— Ах, нет, — жеманясь, ответил Дзержинский.

— Иди, поцалуй меня...

— Я бы с удовольствием, — сказал Дзержинский, — но, боюсь, моему мужу это не понравится... «Если он силой схватит меня — ударю в бок кинжалом!»

— Муж объелся груш, — хихикнул старец. — А скажи-ка мне, Иришка... муж-от твой... он как про меня думает? Што говорит?

— Феликс очень к вам расположен, — отвечал Дзержинский, ни разу не слыхавший, чтобы тезка отозвался о Распутине иначе как о «поганой скотине».

— Да ну? А почто ж он от меня удрал?

«Поди разбери эту чортову сволочь — какой она ориентации... — тоскливо подумал Дзержинский. — Звать тезку обратно? Хотя теперь уж неважно... Он взял рюмку... Поставил обратно... Издевается он над нами, что ли...»

— А вот еще примета есть такая, — продолжал болтать Распутин, — хошь узнать, што человек себе думает — испей из евонного стакана... Давай-ка, душа Иришка, из мово стаканчика выпей... Узнаешь, про што мысли мои... А я твои мысли узнаю...

«Этого еще не хватало! — Дзержинский похолодел. — Неужто он предчувствует что-то?» Он нашел в себе силы произнести кокетливо:

— Но я боюсь знать ваши мысли, Григорий Ефимович: они у вас, наверное, неприличные...

— Ништо! Не боись... На, пей! — Распутин, привстав с дивана, сунул свою рюмку прямо в лицо Дзержинскому.