— Чтой-то хватка у тебя больно крепкая, Иришка... Не приведи Бог тебе под горячую руку попасться... Да это ничаво, мне такие нравятся — суровые... А нет ли тут у тебя, Иришка, плетки какой али кандалов железных?

«Час от часу не легче... Наслушался пакостных книжек... Кандалов ему! А впрочем — why not, как выражается мой тезка... Закую его в кандалы и спокойно зарежу. Доктора Павлова бы на него напустить...»

— Все эти вещи у меня наверху, в спальне, — сказал Дзержинский. — Я сейчас принесу.

— А, ладно, не ходи... Это я так... — И, мотнув нечесаной головой, капризный старец вдруг залпом выпил отравленное вино и начал одно за другим заталкивать в рот пирожные. Дзержинский хищным взором глядел на него сквозь вуаль, ожидая конвульсий. Но ничего не происходило.

«И вправду одни розовенькие птифурчики жрет... И — ничего... Я так и знал — организм весь насквозь проспиртован... Но такая лошадиная доза... Или дурак доктор принес поддельного яду?» В отчаянии Дзержинский предложил гостю выпить еще вина; тот согласился, но вновь начал требовать, чтобы «Ирина» отпила из его рюмки:

— Так не хошь мыслей моих узнать?

— Да я и так угадаю, Григорий Ефимович. Ваши мысли — о нас, женщинах.

— О России все мои мысли, — строго поправил старец.

— О России? И что вы о ней думаете?

— Спасать Россию надобно, вот што я думаю. Перво-наперво порядок в ней навести... Нехорошо мы живем, неправильно. У простых людей, таких как я, — куска хлеба нет, а у твово муженька палаты краше царских.

«Как это верно! — с горечью подумал Дзержинский. — Действительно, почему у моего тезки с колыбели денег куры не клюют, а я — потомок Иоанна Грозного! — вынужден добывать себе пропитание, посылая неотесанных кавказских бандитов на эксы?!» Феликса Эдмундовича вдруг охватило сочувствие к Григорию, стало жаль убивать его, как он ни старался подавить в себе эту неуместную жалость. «Я мог бы привлечь его к сотрудничеству... Ах нет, что за вздор я несу!.. Кольцо, я чуть не позабыл о нем... Похоже, я сделался таким же противоречивым и непостоянным, как эти слюнявые русские... Не нужно было читать Достоевского... Достоевский опасен — дурака англичанина вон до чего довел... Того гляди — начну деньги в печи жечь. Или это женское платье на меня так действует?»

— Отнять бы да поделить по справедливости... — бубнил тем временем Григорий. — Наворовали...

«Юсупов — вот кого бы убить! Да, настанет и его черед! На кол посажу, а друга Димочку — рядом, на другой... Сам буду есть компот ананасовый и на их мучения любоваться... Ах, хорошо! И в презрении быть хорошо... И мальчики кровавые в глазах... О, птица-тройка! Oh, those Russians! Подымите мне веки... Да никак я с ума схожу?!» — и Дзержинский огляделся, дико ворочая глазами. Вся кровь отхлынула от его лица.

— Иришка, да ты заснула, что ль? — с обидой сказал Распутин и больно ткнул его узловатым пальцем в бок. «Царевич я, — строго сказал себе Дзержинский, — довольно, стыдно...» И, мгновенно взяв себя в руки, произнес умильно-ласково:

— Прошу прощения, Григорий Ефимович, — задумалась... Так что вы говорите?

— Ничаво, говорю, вот царицка мне колечко волшебное подарит — и я Россию спасу...

Сердце Дзержинского тяжело екнуло.

— Что за колечко такое? — небрежным тоном осведомился он.

— Ох, хитрое колечко: кто им володеет — тот и Россией правит...

«Правит Россией! Ишь чего захотел! Умри, проходимец!» Праведный гнев, который Дзержинский долго старался в себе разжечь, наконец запылал в его груди, и он, молниеносным движением выхватив из рукава крошечный револьвер с насаженной на дуло картофелиной, выстрелил Григорию прямо в сердце.