— Феликс, это ты, Феликс... Узнал я глазы-то твои... Повесят тебя... Феликс, Феликс! Все царицке расскажу...

Дзержинский был растерян, ошеломлен, дух его сломлен; никогда еще он не чувствовал себя таким слабым.

— Это не я... — жалко залепетал он, сам не понимая, что говорит. — Я не Феликс... То есть Феликс не я... Это все он... Я не хотел...

— Кровавыми слезами умоешься, Феликс, сволочь... На виселицу пойдешь... Все, все расскажу царицке!

С этими словами Распутин кинулся на Дзержинского; завязалась борьба... Слабеющим голосом Дзержинский крикнул:

— Пуришкевич, сюда! Помогите! — и на краткий миг лишился сознания. Это была самая ужасная и постыдная минута в его жизни.

Придя в себя — руки Распутина уже не сжимали его горло — он встал и, шатаясь, побрел к двери. То, что он увидал, выглянув на улицу, могло показаться сном: Распутин, которому он собственноручно час тому назад выстрелил в сердце, рысью несся по двору, проваливаясь в снег, не переставая издавать свои ужасные крики: «Феликс, Феликс!»; Пуришкевич гнался за ним с револьвером и тоже что-то кричал... Выстрел — промах! Другой — опять промах!

Дзержинский зажмурился. Григорий уже у самых ворот — уйдет, спасется... Кольцо, эта тварь будет владеть кольцом... И тут он наконец вспомнил о револьвере. В одно мгновение он собрался, тщательно прицелился и выстрелил. Даже в таком безумном состоянии его рука оказалась тверже и глаз верней, чем у Пуришкевича.

Эти декабрьские дни он всегда вспоминал как дикий и мрачный кошмар. Тогда, наутро, уже у себя дома, он бессильно повалился на постель; ему было невыносимо плохо. Он вспоминал, передергиваясь от омерзения, как снова и снова бил Распутина гирей... Как глупо, бестолково, по-русски все вышло! Сперва они с Пуришкевичем подбежали к мертвецу; тот лежал с далеко вытянутыми вперед руками, скребя снег и будто желая ползти вперед на брюхе; но продвигаться он уже не мог и только лязгал и скрежетал зубами... Во двор высыпались Юсупов с англичанином... тут же подъехал автомобиль, из него выскочили доктор и великий князь... Образовалась толпа... Под ногами крутилась и лаяла рыжая лохматая дворняга... Из-за забора, вытягивая шеи, глазели какие-то солдаты...

— Что же делать? — спросил князь Дмитрий. — Они слышали выстрелы!

— А вот что! — сказал доктор Павлов, кровожадно вращая глазами, и выстрелил в собаку.

— Это же Бози, моя любимая собака! — вскричал Юсупов, хватаясь за голову. — Доктор, вы — зверь!

Бедное животное завизжало и издохло; британский шпион упал в обморок... Затем, кое-как собравшись с духом, втащили тело Распутина в переднюю... Дзержинский заскрипел зубами от унижения, припомнив, как стоял истуканом, весь дрожа, и шептал: «Феликс... Феликс... Феликс...», а Юсупов нежно обнимал его за талию и успокаивал, как ребенка... Потом, кажется, его рвало в клозете... Все смешалось тогда в его голове: он смутно помнил, что в какой-то момент Пуришкевич позвал солдата и стал произносить речь...

— ...Ответь мне по совести, служивый: ты любишь батюшку Царя и мать Россию; ты хочешь победы русскому оружию над немцем? А знаешь ли ты, кто злейший враг Царя и России, кто мешает нам воевать, кто нам сажает Штюрмеров и всяких немцев в правители, кто Царицу в руки забрал и через нее расправляется с Россией?!

— Чаво?..

...Потом, кажется, Пуришкевич целовался с этим солдатом и еще с какими-то прохожими и городовыми, и все поздравляли друг друга, прямо на улице пили шампанское и жгли деньги... Дзержинский вырвался из рук Юсупова, схватил гирю и стал наносить мертвому Распутину один удар за другим... Он весь был с ног до головы покрыт кровью, как мясник... Его оттащили; он плакал... Лицо его конвульсивно подергивалось, и он продолжал бессмысленно повторять: «Феликс, Феликс.