— Вы что — масон?

— Вроде того, — сухо ответил Дзержинский. — Но это не суть важно. Именно я — потомок Марины и Димитрия; я — наследник Иоанна Грозного...

— Серьезно? — удивился великий князь. — А, пожалуй, чем-то вы смахиваете на него в молодости... Ну так ладно, я готов. Возведите меня на престол, только побыстрей, если можно, потому что мне нужно жениться, и я вам все это хозяйство передам.

Дзержинский терпеливо объяснил князю — на это ушла еще бутылка, — что «побыстрее» не получится: нужно несколько лет подготавливать почву. (Попутно он на всякий случай подробнее расспросил его о волшебном кольце и теперь знал точно, в какой из комнат Зимнего и в каком шкапчике оно лежит.) Михаил был разочарован, но потом успокоился и сказал покладисто:

— В семнадцатом так в семнадцатом. Мне в общем-то все равно. А я должен буду официально отречься в вашу пользу или можно как-нибудь в неформальной обстановке?

— Ваше высочество! — вскричал Дзержинский. — Разумеется, официально! Ведь меня должны будут признать императором... И сперва вы хотя бы с месяц поцарствуете, чтобы к вам привыкли, а потом мы все с вами торжественно оформим.

— Эх... Ну ладно, ладно. Сделаем, раз уж так надо. Не беспокойтесь, старина.

— Вы обещаете?

— Ну! Слово чести. — И отяжелевшая голова великого князя склонилась на руки; он уснул.

И вот теперь вдруг — как обухом по голове — Михаил отказался принять корону из рук Николая! И тут же, как мухи, налетели все эти подлые Керенские! А «товарищи» лезут с поздравлениями, спрашивают заискивающе: «Товарищ Дзержинский, вас радует Февраль?», и приходится отвечать: «Февраль меня радует, но не удовлетворяет...» Радует! О господи! «Мишка — негодяй, подлец! — бешено думал Дзержинский. — Psya krev! Русская свинья! Я убью эту сволочь! Все рухнуло! О, Matka Boska, что же делать, что же делать?!»

...Злую шутку с ним сыграло то обстоятельство, что он переоценил приписываемую русским способность пить без ущерба здоровью и рассудку. Великий князь сидел за столом так ровно, лицо его было так невозмутимо, он не опрокидывал посуды, язык его не заплетался, — из этого Дзержинский сделал вывод, что его собеседник абсолютно вменяем. На самом же деле, проспавшись, великий князь не помнил ни единого слова из состоявшегося разговора. («Кажется, был какой-то поляк... А здоровы пить эти поляки...» И со спокойным сердцем и чистою совестью князь потащил графиню в церковь — венчаться.)

Однако Феликс Эдмундович был не из тех людей, кто подолгу предается бесплодным сожалениям. Он заперся в одной из своих петроградских конспиративных квартир, улегся на мягкий диван, взял с зеркальца понюшку кокаина на зубочистке и стал думать, как исправить ситуацию. Монархия в России должна быть восстановлена, это ясно. Но как? И стоит ли теперь заново возводить Михаила на престол? Все равно естественный ход событий уже нарушен.

Комната медленно поворачивалась вокруг него, нежный лед затопил горло. «Умный человек всегда должен двигаться не назад, а вперед. К чорту Романовых. Если уж на то пошло, Михаил все-таки отрекся добровольно, хотя и в пользу непонятно кого и чего, и тем самым формально выполнил условие проклятья Мнишек; местонахождение волшебного кольца известно...» Дзержинский подумал, как бы поступил на его месте Наполеон Бонапарт — один из его кумиров.