— Ну, вижу... — угрюмо отозвался дух. — Вижу... потом не вижу... потом сызнова вижу.

— Ага!

— Подумаешь! — Распутин злобно фыркнул. — Дураков у нас мало ли... А Петр-то выше тебя ростом стоит, да и покрасивше — эдакая загогулина...

— Да пусть себе стоит. — Дзержинский терпеть не мог Петра, но ему не хотелось сейчас вдаваться в дискуссию.

— А меня зато к лику святых причислят, — похвастался дух.

Дзержинский хотел сказать «Врешь, скотина!», но вспомнил, что призраки не врут: они могут только перепутать что-нибудь.

— Когда это тебя к нему причислят, Григорий Ефимович?

— А вот как всех жидов перевешают и Русью русские люди править будут — они-то разберутся, кто святой, а кто хрен моржовый... Еще будем с тобою, Феликс, рядышком заместо икон у начальничков в кабинетиках висеть.

— Пошел к чорту!

— И то, — согласился дух. — Недосуг мне с тобой: лучше навещу свово миленка Протопопова. Скушно ему, поди, в тюрьме-то... А заодно сволочь Пуришкевича попугаю малость...

Призрак исчез, но чье-то присутствие в черной комнате по-прежнему ощущалось, оно даже стало еще сильней... Язык свечи взвился, вытянулся высокой и узкой стрелой и вновь затрепетал быстро-быстро. Сердце Дзержинского забилось в предвкушении небывалого, баснословного восторга.

— Это ты... — прошептал он. Пламя металось как живое. — Это ты...

Огонь качнулся из стороны в сторону. Теперь он подергивался совсем слабо.

— Ванда, Ванда! Скажи, что это ты! Скажи, что любишь меня!

Но внезапно отворилась с хлопаньем форточка; застонали деревья за окном; порыв острого февральского ветра задул свечу... Проклятье! Они опять украли ее! «Так ладно же! Революции захотели — будет вам революция! Никому мало не покажется!» — и он оглушительно чихнул: кокаин делал свое дело.

2

— Честь имею, — сказал Ленин и сдержанно поклонился. — Неужели так-таки из самого Генштаба?

Офицер напротив — напыщенный, сорокапятилетний, полный самоуважения — снисходительно кивнул.

— Никогда не выпивал с германским офицерством, — честно признался Ленин.

— Германское офицерство редко выпивает, — солидно поддакнул его визави. Это был плотный, тугой и твердый на вид, темнолицый мужчина с выражением непреклонной решимости на широкой усатой роже и с гладко выбритой, идеально круглой головой. — Мы блюдем тевтонские, рыцарские традиции. Но сегодня у нас праздник.

— Что изволите праздновать?

— Распад Антанты, — коротко сказал бритый. — После русской революции союзники не устоят и дня.

Они сидели в небольшой пивнушке «Воскресная утеха». Ленин пил светлое пиво, а сосед — темное, но закусывали оба прославленной местной рулькой.

— Почему вы думаете? — обиженно спросил Ленин. — После революции Россия может утроить свои силы... Знаете, почему там плохо воевали? Вы уж мне поверьте, я русский революционер и очень хорошо все про это понимаю.

Визави глянул на него с острым любопытством.

— Революционер? Вы здесь в эмиграции?

— Ну а то. У нас вся жизнь так, вдали от Родины. Влачил, так сказать, жалкое существование, а душа вся там, изболелась за родные осины.

— Я тоже очень скучаю по Родине, — с достоинством признался немец.

— Тоже в эмиграции тут? — посочувствовал Ленин.

— Нет, — оскорбился офицер. — Я здесь занимаюсь закупками продовольствия. Немецкий офицер не эмигрирует, nein! Немецкий офицер может покончить с собой, если его не устраивает приказ... или если он больше не нужен своему командованию.