«Я теперь в здравом рассудке», – сказал он себе.

В конце концов, он даже станет здоровым. Прекратятся головные боли, исчезнет мучительная тяга к наркотику, и он почувствует, что, значит, быть нормальным человеком.

В конце Имперского крыла был особый экспонат: Бьяджио всегда подходил к нему, когда бывал в музее. Для него это было чем-то вроде алтаря: воплощение человека, которого он любил как отца и который за свою невероятно долгую жизнь так много ему дал. Когда Бьяджио подошел к нему, его взгляд медленно заскользил вверх, прослеживая восковое изображение древней фигуры.

Аркус, император Нара, смотрел на него с копии железного трона. Его устремленный на посетителя взгляд казался почти живым. Волосы у него были длинные и совершенно седые, глаза – ослепительно синие: чтобы передать их неестественную яркость, в них вставили два настоящих сапфира. Золотое одеяние закрывало худую фигуру, пальцы были унизаны драгоценными перстнями. Это было странное изображение Аркуса: без иссушенной кожи и болезненной бледности последних лет. Однако оно поражало. Аркус был таким, каким был когда-то – и каким должен был остаться, – и смотреть на него было больно. Алазариан Лет не ошибся. Смерть Аркуса была самым ужасным событием из всего, что пришлось пережить Бьяджио. Оно показало ему, какой бывает боль.

– Теперь император я, Аркус, – прошептал Бьяджио. Он заглянул в волевое восковое лицо. – Я делаю, что могу, но мне так трудно! Как бы мне хотелось, чтобы императором по-прежнему были вы, чтобы все оставалось как раньше.

Но все изменилось, и этот Аркус был подделкой. Бьяджио понурил голову.

– Вы не знаете, что сейчас происходит, – проговорил он. – Вы даже представить себе такое не могли.

Аркус был сильнее Бьяджио, и Бьяджио это понимал. Его покровитель был самым безжалостным и талантливым человеком из всех, кого он знал. И он никогда не позволял чувствам вмешиваться в его дела. Но при этом он был безумен и безнадежно привязан к снадобью Бовейдина, и, в конце концов, это безумие убило его, превратив в рыдающую куклу, которой отчаянно не хотелось умирать. Бьяджио выпрямился. Он не боялся смерти. Единственное, чего он боялся, – это безвестности.

Шум в дальнем конце коридора заставил его вздрогнуть. Бьяджио повернулся, увидел в сумраке Дакеля, и у него запылали щеки. Его телохранители привыкли, что он разговаривает сам с собой, но ему не хотелось, чтобы Дакель узнал его настолько хорошо.

– Иди сюда! – позвал он.

Его голос гулко разнесся по коридору. Казалось, Дакель чем-то смущен. На нем было вечернее рубиновое одеяние, которое развевалось на ходу.

– Государь! – проговорил он, приветствуя Бьяджио. – Добрый вечер. – Он переложил трость из одной руки в другую, не зная, что говорить дальше. – Я получил приказ явиться к вам, господин. И я пришел, как вы просили.

Бьяджио смотрел на него с улыбкой.

– Спасибо, что пришел, – сказал он.

Ему всегда нравился Дакель. В последнее время он покровительствовал инквизитору. У Дакеля был острый ум и четкое ощущение своего долга, чем Бьяджио восхищался. В другое время он бы даже доверял Дакелю.

– У тебя такой вид, будто ты чем-то озабочен, – заметил Бьяджио.

Дакель огляделся.

– Простите, господин, но это такое необычное место для встречи! Могу я спросить вас, к чему такая таинственность?

– Она необходима, – ответил Бьяджио.