– Все наоборот, сэр, – сказал Гомер.

– Что такое? – не сразу понял мистер Гуд.

– У кролика две полноценные матки: uterus duplex. У овцы матка одна, но раздвоенная, то есть uterus bicornis.

Класс замер. Мистер Гуд заморгал; какой‑то миг, не больше, походил на ящерицу, воззрившуюся на муху.

– А разве я не это самое сказал? – улыбнулся он.

– Нет, вы сказали совсем другое, – пронеслось по классу.

– Значит, я оговорился, – сказал мистер Гуд почти весело. – Я хотел сказать именно то, что говорит Гомер.

– Наверное, я не так вас понял, – пролепетал Гомер.

– Нет, ты все правильно понял, – шумели ученики.

Коротышка Баки – у них с Гомером была кроличья тушка на двоих, – толкнув его в бок, прошептал:

– Где ты всего этого набрался?

– Не знаю, обыщи, – ответил Гомер.

Этим словечкам научила его Дебра. Они часто играли в одну игру. Гомер спрашивал ее о чем‑то неизвестном, а она отвечала: «Не знаю, обыщи». Он лез ей за пазуху или еще куда‑нибудь. Дебра смеялась и, отталкивая его руку, говорила: «Не здесь!» Всегда смеялась и всегда отталкивала. Uterus simplex Дебры Петтигрю оставалась для него за семью печатями.

– Она сказала: «Сделай мне предложение, тогда все у нас будет», – поведал Гомер Уолли, когда они вечером ложились спать.

– Не заходи с ней далеко, – посоветовал ему Уолли. Гомер не рассказал ему, как срезал учителя и как тот после этого переменился. Он и всегда походил на скелета, а сейчас на его лицо легла еще тень бессонных ночей: это был живой труп, изнемогщий от кроличьей анатомии и двойных маток. Глаза у него умоляли – скорей бы на пенсию, неужели возможно такое счастье!

У кого еще, вспоминал Гомер, он видел такое же выражение?

Сестры Анджела и Эдна и даже миссис Гроган могли бы ему подсказать. Разительная смесь предельной усталости и надежды, изнуряющей тревоги и детской веры в будущее вот уже сколько лет даже в самые покойные минуты читалась в лице д‑ра Кедра. Подобное выражение скоро появится и у троих его верных помощниц.

– Что с нами будет? – как‑то утром спросила сестра Эдна сестру Анджелу.

Обе чувствовали, что‑то над ними нависло, на Сент‑Облако надвигаются беды. Добрых женщин оскорбила анкета, которую миссис Гудхолл и д‑р Гингрич рассылали усыновленным сиротам, и полагали, что д‑р Кедр так же к ней отнесся. Но у д‑ра Кедра было чувство юмора, его особенно позабавили ответы бывшего Лужка, попечители нашли их такими прекрасными, что послали их д‑ру Кедру – решили его порадовать.

На вопрос: «Были ли вы под надлежащим надзором?» – Лужок ответил, что д‑р Кедр и сестры буквально глаз с него не спускали. На вопрос: «Как обстояло дело с медицинской помощью?» – написал: «Лучше не могло и быть. Спросите об этом Фаззи Бука, доктор Кедр только что сам за него не дышал. У Фаззи были такие слабые легкие, так старина Кедр сам изобрел аппарат, – захлебывался от восторга Лужок, – подключил к нему Фаззи и спас его». Что же до подбора родителей, тут д‑р Кедр просто гений. «Как можно было угадать, что я рожден торговать мебелью? А он угадал, – делился с попечителями Лужок Грин (ныне Роберт Трясини). – Личная собственность, частное владение, может, для кого и пустой звук, но для сирот эти слова (в том числе и домашняя мебель) значат очень, очень много».

– Кто‑то из вас, должно быть, уронил его в детстве, и он зашиб головку, – сказал д‑р Кедр сестрам Эдне и Анджеле, но было видно, что ответы Лужка ему приятны.