– Этого буду принимать я, – сказал он. – Родному человеку всегда труднее. А отцы в родильной только мешают. Если хочешь, можешь, конечно, быть рядом, только ни во что не вмешивайся.

– Хорошо, – кивнул Гомер, явно нервничая. Это с ним было так редко, что д‑р Кедр улыбнулся.

Сестра Эдна возилась с Кенди, а сестра Анджела скребла и мыла, готовя родильную. Гомер уже надел маску, но, услыхав в спальне мальчиков шум, пошел взглянуть, что там приключилось. Один из Джонов Кедров или Уилбуров Уолшей вышел во двор пописать к мусорному баку и вспугнул копающегося в нем большого енота; енот бросился наутек, а мальчишка от страха надул в трусы. Гомер поменял трусы, хотя ему не терпелось вернуться в родильную.

– Ночью писать лучше в доме, – объяснял он всей спальне. – А Кенди сейчас рожает младенца, – добавил он неожиданно для себя.

– Кого? – спросил кто‑то.

– Или мальчика, или девочку.

– А как вы его назовете?

– Меня назвала сестра Анджела.

– И меня! – откликнулось несколько голосов.

– Девочку назовем Анджела, – сказал Гомер.

– А мальчика?

– Мальчика – Анджел. Это все равно что Анджела, только без «а» на конце.

– Анджел? – переспросил кто‑то.

– Точно, – ответил Гомер Бур и поцеловал одного за другим всех сирот.

– А вы его оставите здесь? – вопрос догнал Гомера уже на пороге.

– Нет, – ответил он невнятно, натягивая маску.

– Что? Что? – закричали сироты.

– Нет, – приспустив маску, громко произнес Гомер.

В родильной было жарко. Никто не ожидал такого резкого потепления, сетки в окнах были еще не вставлены, и д‑р Кедр не разрешил их открыть.

Услыхав, что младенца, мальчика или девочку, назовут ее именем, сестра Анджела разрыдалась, потоки слез так и хлынули из глаз, и д‑р Кедр велел ей сменить маску. Коротышка сестра Эдна с трудом дотягивалась до лба д‑ра Кедра, по которому лил пот. И когда появилась головка, одна капля упала на крошечный висок. Так Уилбур Кедр буквально своим потом окрестил еще не совсем родившегося младенца. А Давид Копперфильд родился в рубашке, вдруг почему‑то вспомнилось Гомеру.

Плечики, по мнению д‑ра Кедра, немного задерживались. Он взял в обе руки подбородок с затылком и слегка потянул младенца вниз, пока не показалось одно плечико. Тут же появилось второе, и весь младенец вывалился наружу.

Гомер, прикусив губу, одобрительно кивнул. – Анджел! – возгласила сестра Эдна, обращаясь к Кенди, все еще улыбавшейся под действием наркоза.

Сестра Анджела отвернулась, промочив насквозь вторую маску.

И только когда вышел наружу послед, д‑р Кедр сказал: «Превосходно», – как всегда говорил в таких случаях. Затем нагнулся и поцеловал Кенди, неуклюже, сквозь маску – куда‑то между широко открытыми, уже ясными глазами. Этого он никогда не делал.

Назавтра повалил снег и шел весь день – сердитый апрельский снег, не желающий сдавать позиций. Гомер озабоченно поглядывал на посаженные деревца; тщедушные, присыпанные снегом, они напомнили ему несчастных гусей, которые так неосмотрительно сели отдыхать на подтаявший лед мельничного пруда.

– Перестань волноваться из‑за деревьев, – сказал ему д‑р Кедр. – У них уже началась своя жизнь.

Так же, как у Анджела Бура, младенца десяти с лишним фунтов, который не был ни сиротой, ни жертвой аборта.

За неделю до мая в Сент‑Облаке еще лежал снег, потому что в эти местах сезон весенней слякоти еще не кончился.