|
Голубые глаза усиленно моргали: то ли он страдал от конъюнктивита, то ли пытался удержать слезы. – Да, я был влюблен в Дебби, не отрицаю, но я не любил ее. Я никогда не любил ее, теперь это ясно вижу. Я любил тебя, ягодка. Может, я не всегда тебя хотел, но все равно любил тебя и никогда не переставал любить. Хотел перестать, уж поверь мне. Я старался не звонить тебе в полночь. Я ходил кругами вокруг телефона и уговаривал себя не приближаться к нему. Совсем, как ты с холодильником, помнишь? – он опустил голову и с нежностью улыбнулся ей. – Я помню тебя каждой клеткой, люблю тебя и не могу без тебя.
И он поцеловал ее. И Джуно, к своему несмываемому позору, позволила ему это сделать, и он целовал ее долго-долго. Она позволила ему это сделать, потому что хотела вспомнить вкус его поцелуя. Она позволила ему это сделать, потому что хотела снова почувствовать знакомый, большой язык на своих губах. Она позволила ему это сделать, потому что он хотел этого. Она позволила этому восхитительному, проворному, как дельфин, языку танцевать в паре с ее языком, потому что это служило доказательством: Джон – большой, загорелый Джон, которого она больше не хочет, – предпочел ее Дебби. И еще она позволила ему это сделать, потому что знала: хоть озолоти она Джея, он не поцелует ее. Наконец она отстранилась. Неважно, что ее сердце все еще учащенно билось, руки горели от желания прикоснуться к его коже, а в паху было такое ощущение, словно холодным утром заводится двигатель автомобиля. Похоже, она еще не вполне излечилась от Джона, но она уже страдала новой болезнью, симптомы которой были гораздо сильнее этих. Она подхватила лихорадку по имени Джей. И тот факт, что этот мрачный неразговорчивый сексапильный американец из Нью-Йорка служил подлинной причиной ее сегодняшнего появления в баре «Око», позволил ей прервать поцелуй без сожаления. Еще две недели назад она ответила бы на поцелуй Джона с безрассудной страстью, горя желанием доказать, что она лучше Дебби. Две недели назад она постаралась бы с помощью этого поцелуя найти обратную дорогу в их прошлое: в эти два года смеха и ссор, скуки и страсти, домашнего уюта и романтической влюбленности. Но сегодня этот поцелуй оказался досадной ошибкой. Она знала Джея всего неделю, но он украл ее сердце, словно уличный хулиган – кошелек: выхватил и удрал, нимало не заботясь о том горе, которое причинил. – Я безумно рад, что ты пришла, ягодка, – повторил Джон. По его прозрачным глазам и розовым губам было видно, что поцелуй пришелся ему по душе, а ему очень трудно угодить. – Я так сильно скучал по тебе. – Так сильно, что забыл адрес моей электронной почты за два месяца? Он отвел глаза в сторону. – И потом, зачем понадобилось посылать факс мне на работу? Почему не домой? У Шона есть факс. – Я не хотел, чтоб этот чертов американец прочел его, вот почему, – в его глазах загорелся огонек враждебности. – Тот самый, который вечно берет трубку, когда я звоню. Кто он такой, в конце концов? Теперь Джуно отвела глаза в сторону. При упоминании о Джее лицо у нее загорелось, а платье стало так тесно, что она слышала скрип собственных ребер. – Просто один американский фотограф, с которым Шон поменялся квартирами на шесть месяцев. – Ты хочешь сказать, что живешь с ним вдвоем в одной квартире? – от этой мысли Джон пришел в ужас. – Да, – в голове у Джуно замаячила какая-то догадка. – Так ты говорил с Джеем по телефону не один раз? – Его зовут Джей? Какое бабское имя. Он часом не гомик? – Я спрашиваю, ты говорил с ним по телефону не один раз? – настаивала на своем вопросе Джуно, не обращая внимания на вспышку его ревности. – Ну да, несколько раз на этой неделе, – Джон кивнул. |
