Решив про себя, что она не будет подглядывать, Джуно, не зажигая света, направилась прямиком к большому шкафу, в котором обитала музыка второго сорта (или, как Шон ее деликатно называл, «ироническая антология»). Джуно стала быстро просматривать конверты в слабом свете луны и уличных фонарей, проникавшем в комнату через окно.

– Бог ты мой! У него ест Шина Истон, Дюран Дюран – с ума сойти, Дана!

И вот, наконец, пластинка с избранными песнями старины Фила. Она хотела было выскользнуть из комнаты, не оставив ни малейших следов своего пребывания, но тут сообразила, что единственный проигрыватель, имевшийся в доме, стоит перед ней.

Джуно не хотелось хозяйничать в этой комнате, источавшей запах Джея, одолевая при этом соблазн немножко здесь пошпионить, но ей необходимо было убедиться в том, что она правильно процитировала строчку. Это был вопрос чести и самоуважения. Она подошла к окну, чтобы рассмотреть конверт, – но текстов песен не было ни на нем, ни на вкладыше с портретом Фила.

Она прислушалась, не доносится ли звук шагов с лестницы, потом поставила пластинку в проигрыватель и включила его.

Зазвучала «Это, конечно, любовь».

– Боже, я не слышала этого сто лет, – обратилась она к темноте, пропитанной незнакомым запахом, словно обитатель этой комнаты лежал на кровати и ждал ее.

Ей вспомнилось, как она танцевала в обжимку на вечеринках, когда ей еще не исполнилось восемнадцать (или, что случалось гораздо чаще, наблюдала за тем, как танцуют ее подружки), как безнадежно влюблялась в шестиклассников, которые даже ни разу не взглянули в ее сторону, как покрасила волосы в розовый цвет, а ресницы в черный. Воспоминания обрели такую реальность, что можно было ощутить их запах.

– А он совсем не дурак, старина Фил, – Джуно присела на краешек кровати и начала притопывать носками в такт, забыв про осторожность от нахлынувших эмоций.

А вот «Еще одна лишь только ночь»: Фил умоляет любимую в последний раз сбросить платье. Джуно тихонько шмыгала носом, забившись в уголок кровати. Что бы с ней сталось, если бы Джей не разбудил в ней женщину и не показал, как много она потеряла за эти годы. Секс с Джоном никогда не представлял собой пьесу из пяти актов, а в конце и вовсе превратился в маленькую комедию. Они редко занимались любовью в последние месяцы, а когда это случалось, то каждый раз все происходило по одной и той лее схеме, словно заученный ритуал. Постепенно ритуал сокращался. Сначала исчезли поцелуи, поглаживания, ласковые слова, затем они перестали пользоваться языком – и в конце концов исчезло все, что предшествовало «вводу».

В темной комнате Джея послышались звуки «Расставаться с тобой мне легко», они заставили Джуно и плакать, и смеяться одновременно. Она вспомнила, как уходила из Клапама, сжимая в руках аквариум с Убо.

Да, эпоха жизни и любви с Джоном позволила ей на время почувствовать себя лебедем, которым она всегда стремилась стать. Но по-настоящему счастливой она может быть, только уплыв подальше от Джона. Окончательно понять это она смогла лишь теперь, когда эта эпоха завершилась. В течение многих лет она мечтала о мужественном, ярком мужчине, как те полубоги с шелковистыми волосами, в которых она всегда так мучительно влюблялась. И Джон был одним из них. Мускулистый, обаятельный – и неглубокий, как лужа. Она думала, гадким утятам лужи по душе, а на поверку оказалось, что этого мало. И ей даже ходить далеко не пришлось: чудо явилось само и поселилось под одной с ней крышей. И вот она сейчас сидит в его комнате, на его кровати.

Наконец началось вступление к «Жизни после разлуки».