Джуно снова прочистила горло. Она уже хотела поставить заезженную пластинку о «чокнутой ирландской бабушке» и выдавить из аудитории хоть каплю смеха, но тут на помощь ей пришли парни-свистуны:

– Ты дерьмо!

Джуно побледнела, но обрадовалась тому, что положен конец тишине, ставшей невыносимой.

– Прошу прощения, – она прибегла к стандартному ответу, припасенному у нее на такой случай. – Но если вы заглянете в учебник биологии для начальной школы, то обнаружите подлинный смысл вашего заявления, а именно: вы сейчас мне сообщили, что на восемьдесят процентов я состою из воды, на пять процентов из кальция и только на два процента из твердых шлаков.

Реакции не последовало. Эти недоучки потягивали пиво и скрипели стульями. С упавшим сердцем Джуно поняла, что потеряла их. Как проигравшего гладиатора, они приговорили ее к смерти и теперь ждут только кровавой развязки.

Она хотела что-то сказать, чтобы вернуть их расположение, сделать своими союзниками. Если бы она не забыла аккордеон, она бы спела. Да даже и без пения, ей не раз случалось выходить победителем из таких безнадежных ситуаций. Но сегодня было совсем другое дело, и Джуно это прекрасно понимала. Если бы она выступала со своей старой программой, вернуть аудиторию было бы гораздо проще: ее юмор был добрым, она всегда высмеивала только себя, поэтому зрители симпатизировали ей и в то же время чувствовали, что говорит она о каждом из них, об их жизни. Публика никогда не боялась ее. Сегодня же она попробовала другую тактику – решила добиться смеха, дразня, провоцируя и шокируя. По опыту она знала, что такая манера общения с залом требует жесткого, почти пулеметного ритма, безостановочного темпа и железных нервов. И ей бы все удалось, если б она не увидела в зале Джея…

Вдруг ее охватила ярость. Она проклинала себя за то, что плохо рассчитала свои силы и попала в это унизительное положение, и ненавидела Джея за то, что он находится в зале, а Триону за то, что та привела его. Ей хотелось запустить микрофоном в безмозглых идиотов за первым столиком, приказать обнимающейся парочке сложить руки на коленях, одернуть стайку хихикающих девчонок, бросить в лицо Фрэнку, что он мерзкий сексист, наорать на Боба за то, что он поставил ее первым номером в этой проклятой программе. А больше всего ей хотелось залить в глотку Пирсу Фоксу бокал вина, стоявший перед ним не тронутым.

И тут она ощутила, как по жилам разлилось сверхъестественное спокойствие, словно передозировка адреналина заморозила ей нервы. Она широко улыбнулась, очень медленно поднесла микрофон к губам и, уверенно глядя в зал, заговорила низким чарующим голосом:

– А слышали вы когда-нибудь историю об одной артистке, которая выбирает мужчину из числа зрителей в зале, приводит его к себе домой, густо намазывает «Нутеллой» и приглашает своих подружек, одиноких красавиц, отведать это лакомство? Нет, не слыхали? Тогда сейчас своими глазами увидите, как это бывает.

Ее обворожительная улыбка стала еще шире, когда она до конца осознала, что, по сути, играет в русскую рулетку, а на кон поставлены ее будущая карьера, ее достоинство, ее репутация. Но выбора не оставалось. Ее обычная манера не сработает сейчас, после того, как она начала столь дерзко и затормозила столь резко. Теперь они среагируют только в том случае, если она угостит их чем-нибудь покрепче, другого выхода нет.

– Я думаю, вы гадаете, кто же будет этот счастливчик? Будет ли это Генри, наш швейцар с прекрасными манерами, или Боб, ведущий нашего вечера, который считает, что я великолепна? Нет, это будет кто-либо из вас. Возможно, ты, – она указала на парня, который недавно крикнул «дерьмо»: он струсил и уставился в кружку пива. – Как ты считаешь, может ли тебе сегодня вечером улыбнуться удача?

Джуно пересекла священную черту и спустилась со сцены в зал. У нее было такое чувство, словно она одним прыжком одолела бездонную пропасть:

– В жизни мне нравится все простое, – она подошла к избранной ею жертве и плюхнулась ему на колени.