— А ты сейчас в какой клинике работаешь? — спросил я.

— У Адм-мирал-лтейс-ства, — с трудом выговорил он. Бедолага, как же он с пациентами общается? Записки друг другу пишут? Или он всем даёт анкету заполнить? — Но мне н-ничего н-не дают д-делать.

Сказав последнее, он совсем поник. Видимо его там совсем забили в угол, чтобы не мешался. Не у всех хватает терпения общаться с человеком, у которого такой дефект речи. Так, кажется, у меня родилась идея. Я сказал парню посидеть пока в зоне отдыха, а сосудами занялся сам, не отпускать же пациента, излеченного наполовину. Когда я с ним закончил, позвонил Кате и попросил зайти, она в это время трудилась в другой манипуляционной.

— Тьфу, блин! — воскликнула сестра, когда увидела, что в кабинете даже нет пациента. — Я думала у вас тут что-то серьёзное, а вы сидите отдыхаете. Ты чего звал-то?

— Кать, твоя помощь сейчас нужна, как никогда, — сказал я, хитро подмигнул сестрёнке и кивнул на практиканта. — Нам очень нужна твоя помощь.

— Саш, исправлением осанки я не занимаюсь, тут ты лучше меня справишься, — хмыкнула Катя, а мой практикант резко выпрямился, мол нормально всё с осанкой. — Вот видишь? Я здесь не нужна.

— Да погоди ты, не в осанке дело, — остановил я её. — Вась, назови свою фамилию.

Парень бросил на меня обиженный взгляд и тяжело вздохнул, но ослушаться не посмел.

— Р-раз-зум-мовс-ский, — с большим трудом, щёлкая то ли кадыком, то ли голосовыми связками произнёс Василий.

— А, вот в чём дело, — сказала Катя, окинув бедолагу сочувствующим взглядом. — Теперь понятно. Ложись на стол, Василий.

Парень встрепенулся, испуганно посмотрел на неё, потом на меня. В глазах читался вопрос: «За что? Я же ничего не сделал!».

— Вась, не переживай, — спокойно сказал я, выдав самую дружелюбную улыбку. — Катя у нас работает мастером души, но в отличие от других своих коллег, в некоторых направлениях может сделать немного больше. Сними халат и ложись на стол. Ничего страшного с тобой не произойдёт, поспишь немного и всё.

— Л-ладно, — буркнул парень, с обречённым видом стащил с себя халат и забрался на манипуляционный стол с таким выражением лица, словно это был эшафот. До смерти перепуганные глаза неподвижно уставились в бестеневую лампу.

Катя подошла к изголовью, положила ему пальцы на виски, закрыла глаза и сосредоточилась. Разумовский недолго разглядывал лампу, потом его веки сомкнулись, и он засопел, погрузившись в сон. Я тем временем уселся в кресло, решив немного отдохнуть.

Процедура длилась минут десять. Моя сестра и её пациент всё это время оставались абсолютно неподвижны, словно необычная скульптурная композиция в музее восковых фигур. Потом Катя открыла глаза и убрала руки от головы пациента. Практикант почти сразу тоже открыл глаза и начал озираться по сторонам, пытаясь понять, где находится.

— Назови свою фамилию, Василий, — обратился я к нему повторно.

— Разумовский, — сказал он так, словно никакого заикания у него никогда не было. От удивления он выпучил глаза. — Василий Разумовский. Меня зовут Василий Разумовский!

Последний раз он свою фамилию практически прокричал. С диким восторгом на лице он спрыгнул со стола, подбежал к Кате, крепко обнял её, не обращая внимания на протесты, потом с тем же намерением бросился ко мне, но я жестом его остановил. Как ни странно, но он остановился.

— Меня зовут Василий Разумовский! — радостно сообщил он мне приятную новость, в этот раз уже более спокойно, но лицо по-прежнему оставалось безмерно счастливым.

— Поздравляю, Василий Разумовский, — сказал я, поднялся с кресла и протянул ему руку, которую он неожиданно крепко сжал и долго тряс.