— Это я все знаю, — обиженно тянет Тэдди.

— Да, знаешь. Но как? Не по оригиналу, а по краткому газетному сообщению. У русских с еврокоммунистами разногласия?

Отлично. Надо максимально их использовать. А как можно их использовать максимально, при каких условиях? Лишь при условии, если будешь знать об этих разногласиях все и в де-та-лях, а не поверхностно!..

Сама того не замечая, Беатриса пересказывает мысли своего отца. Правда, она и сама интересуется всеми этими вопросами. Она закончила политико-экономическое отделение Гарвардского университета и хочет попытать свою судьбу на журналистском поприще. Но отнюдь не так, как Тэдди Ласт. Первоисточник, первопричина, изначальный факт — вот путь к успеху. К настоящему.

И еще отец учит ее широте мысли, если этому вообще можно научить. Например — русские. Если их представлять лишь как чертей из девятого круга ада, то вряд ли когда-либо поймешь русскую душу, даже если перечитаешь горы их литературы, пересмотришь сотни кинолент, переворошишь тонны журнальных и газетных подшивок.

Ведь и у русских есть немало хорошего: и доброта, и щедрость, и героизм, и талантливость. Талантливость — вот что роднит русских с американцами. «Главное, что у русских плохо — их социальная система. Отсюда все наши с ними трения. Разногласия. Вражда». И Беатриса стремится как можно глубже изучить эту основную «беду» русских…

Постепенно в разговор вовлекается Раджан, робко присевший к столику. Он говорит невпопад, смеется несмешному, то и дело перебивает Беатрису и Ласта. Раджан так настойчиво глядит в глаза Беатрисы, что девушка в недоумении встает и подходит к зеркалу: «Может, краска с ресниц потекла?». Раджан плохо помнит, о чем шел разговор. Кажется, обсуждалось творчество индийских художников-модернистов. Потом — предстоящая международная выставка цветов в Бомбее. Потом…

«Человек-сфинкс. Мысли непонятные. Улыбка загадочная, Беатриса закуривает, встречается взглядом с Раджаном. — Смотрит, будто глазами проглатывает. С Тэдди, с тем все просто и ясно — солнце всходит на востоке, дважды два — четыре. А этот — мистика какая-то… Больной, что ли?».

Но в глубине ее души что-то нарождалось против ее воли, нежданное, тревожное. И уж, конечно, ничего общего с этим индийцем не имеющее. Так думала она, так пыталась заставить себя думать. И кокетничала — с этим болваном Ластом. И лишь изредка настороженно бросала холодный взгляд на Раджана.

У стойки тем временем все молчат. Лаура и Дайлинг потягивают легкий коктейль. Парсел — «мартини».

«Опять Роберт отхватил себе отличную девчонку, — добродушно посмеивается он про себя. — Эффектен, черт побери, элегантен, галантен. Даром, что на вторую половину столетия давно перевалило, стрелки жизни нацелились на семьдесят. Бабы липнут, как мухи к банке с джемом. Вдовец. Ему — и карты в руки! — Парсел вздыхает. — Сорок с лишним лет прошло с тех пор, как мы за одним столом в колледже сидели, в одной футбольной команде играли…» Он представил себе чашу стадиона в Чикаго, маленькие фигурки игроков на поле. Трибуны, полные зрителей — тысячи зрителей, которым кажется, что и они принимают участие в игре.

«Не похожа ли на стадион моя маленькая, золотая Америка?

И, в таком случае, какую роль выполняю в игре я, Джерри Парсел? Видимо, я должен быть где-то там, среди нападающих. Скорее всего… А мой старинный приятель Роберт, так и не сумевший разбогатеть Роберт, ловелас и лакомка Роберт, автор теоретических работ по проблемам Европы, Африки, Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока, умудренный опытом чародей нашей зарубежной пропагандистской машины, „ястреб“ Роберт Дайлинг?

Пожалуй, подающий мяч из-за ворот.