Граммофон беспомощно взвыл и заглох, но Винни было не до этого.

Наконец она заставила себя очнуться, повернулась, прижимая к груди онемевшую руку, и прошлепала по полу босыми ногами в тот угол, где стояло пианино. Она едва соображала, что делает, и завела пружину слишком туго, так что граммофон стал издавать какой-то судорожный писк.

Винни вернулась к Мику и приготовилась танцевать, но им пришлось ждать целую вечность, пока пружина ослабнет настолько, что можно будет подладиться в такт.

Как это ни странно, но и тогда Винни не тронулась с места. Она просто стояла и смотрела на Мика, не смея к нему прикоснуться. Музыка продолжала играть. А они так и стояли не двигаясь. Наконец он протянул к ней руку, как будто собирался начать танец.

Но вместо этого погладил ее по спине и сказал:

— Попробуй снова поднять юбки, Вин!

Уж не ослышалась ли она? С ее губ слетел короткий истерический смешок, когда он взялся за ее подол.

Винни остановила его, и он сердито тряхнул головой:

— Не упрямься, Вин! Делай, что я велел!

И она подчинилась, скорее в силу привычки. Ведь всю свою жизнь она только и делала, что выполняла чужую волю. Хорошая, послушная девочка.

— А что они говорили тебе, когда ты не слушалась и была плохой, Вин? — вдруг прошептал он.

— Что? — Она окончательно растерялась. Сердце готово было выскочить из груди.

Словно почувствовав это, он ласково провел пальцем по ее шее. Она встрепенулась и пробормотала:

— Дайте мне руку! Опустите другую руку мне на талию, как полагается! Мы должны заниматься танцами!

— Расскажи мне о том, что «полагается»! — шепотом продолжал он. — Что они говорили, когда ты делала не то, что «полагается»? — Его лицо наклонялось все ближе. — Что происходило тогда, когда ты поступала по-своему? Что я должен сказать тебе, чтобы ты не боялась поступать по-своему? — Винни не отвечала, и он сменил тему: — Мне очень нравится тебя целовать. И я непременно тебя поцелую. Но мне было бы приятно, если бы это нравилось и тебе. Тебе нравится?

— Н-н-н... — У нее не хватало сил сказать «нет». Она не знала, что делать, и нервно облизнула губы. Нет, она не хочет целоваться!

Музыка упрямо играла, словно доносясь из какого-то другого мира. Он долго ждал. Снова провел пальцем по ее шее. Она не противилась. Это было настоящее волшебство.

Винни зажмурилась и прикусила губу.

— Отлично, — услышала она его бархатный голос. — Скажи, чего ты хочешь, наберись смелости, и я выполню любое твое желание.

Ошеломленная Винни уставилась на его спину: он пошел заводить граммофон. Не прошло и двух минут, как они снова задвигались, исполняя пируэты в такт звонким голосам скрипок.

«Сказать или не сказать?» — билась в голове мысль.

Ведь она помнит, как было... интересно, когда они «целовались по-настоящему». Он показался ей тогда таким сильным и нежным. А ее тело словно проснулось и ожило для какой-то новой, неведомой жизни...

Но должна ли она сама попросить его об этом?

Нет, ни за что!

— Вы слишком многого хотите, — пролепетала она.

— Вы то осуждаете меня, то плачете от обиды, Вин, — отвечал он самым обыденным тоном. — Вы проклинаете меня, и бьете, и отсылаете в комнаты для слуг. — Он покачал головой и спросил: — Неужели это так много — взглянуть на себя со стороны? Ведь я только об этом прошу.

Случайность избавила ее от необходимости задуматься над его словами.