– Ребята, – настороженно зову я. – Ко мне.

Ноль ответа.

– Богом клянусь, – рычу я в темноту, – если вы убили еще одну белку, и мне еще час придется отмывать ваши кровавые морды, вы еще целую неделю у меня на озеро не попадете…

Я резко замираю и ахаю, заметив причину их исчезновения.

– Бо! Пенни! – резко командую я, бледнея и кидаясь к собакам, которые обнюхивают мертвого кролика на тропе.

Почему-то они решили не есть его, вероятно, из-за шелеста в кустах, в которых растворяется третье лесное создание. Виновник кроличьей смерти, я подозреваю.

– Ко мне, – приказываю я собакам.

Им хватает послушания встать по бокам от меня. Но уши у питомцев стоят торчком, зубы оскалены, и они настороженно оглядываются по сторонам.

– Стоять, – говорю я им и только потом подбегаю к останкам кролика.

Живот сводит, потому что, разглядев его поближе, я понимаю, что жертва была не одна. В паре метров от взрослого кролика лежит пара малышей. Совсем недавно, должно быть, родились – у них нет шерстки, а глаза и уши еще даже не открылись. Посмотрев дальше, нахожу еще двух мертвых крольчат. В детстве меня удивляло то, как отличаются новорожденные детеныши от уже подросших. Папа тогда пытался объяснить, но у него не особо удачно вышло.

Бо и Пенни, судя по всему, прервали кровавую расправу. Лиса, я думаю. Лисы в этой местности питаются в основном дикими кроликами. Найти целое гнездо значило устроить себе настоящий пир, так что это, произошло как раз в тот момент, когда мама вернулась покормить малышей.

Глаза жжет. Блин. Привела хищника прямо себе на порог. Ну хоть мои собаки отпугнули лисицу прежде, чем она успела полакомиться.

Краем глаза замечаю, как Бо медленно подбирается ближе, и оборачиваюсь со строгим:

– Стоять.

Он замирает, но выглядит очень недовольным тем, что я отбираю его спонтанный ночной перекус.

Не будь сейчас так поздно, сбегала бы домой, взяла перчатки и коробку, вернулась и собрала бы бедных мертвых кроликов. Похоронила бы их нормально. Отец с сестрой и бровью не повели бы – они и сами участвовали во множестве похорон за эти годы. Правда, обычно это потому, что я притаскивала домой раненую птицу, или кролика, или даже белку, которой был нужен уход, а потом она умирала. Единственная, кого я успешно спасла в этой жизни, это лазурная птичка. Выходила ее и назвала Пудингом.

Но этим кроликам уже ничего не поможет. Они все…

Писк.

Замираю. За моей спиной Пенни издает низкий горловой рык.

– Ш-ш-ш, – говорю я ей, а потом оглядываюсь по сторонам, прислушиваясь изо всех сил. Здесь точно где-то кролик.

В моем сердце воздушным шариком разбухает надежда. Неужели кто-то из малышей выжил?

Боже. Пожалуйста, пусть они выжили.

Пока мои собаки уныло наблюдают со своего места, на которое их отогнали, я осматриваю пространство вокруг, залезая в кусты и заглядывая между корней в поисках норки. Наконец, нахожу вход в листве под деревом.

С бешено колотящимся сердцем я заглядываю внутрь и ахаю, заметив движение. Выжившие!

Нет. Только один, тут же понимаю я. Из четырех голеньких тел в норке дышит только одно.

Он опять кричит, и от ужасного пронзительного писка у меня ноет сердце.

– Все хорошо, маленький, – шепчу я, осторожно поднимая его. – Теперь ты в безопасности.

На самом деле не совсем. У этого малыша почти нет шансов выжить. Обычно я бы даже не стала его трогать.