Не помню, назвала ли я ее стервой вслух или мысленно, так что это мы опустим.

– Возможно, у вас сложилось впечатление, что религиозные женщины слабы, мисс Тресскотт, но я уверяю вас, что сестры здесь совсем не хрупки. И мы не терпим непослушания. Если продолжите в том же духе, мы встретимся снова. Поверьте, вы этого не хотите.

Саркастически смеюсь.

– Так значит, Энзли может продолжать меня задирать, а мне просто заткнуться и терпеть, так, что ли? Такие тут правила?

– Если не желаете, чтобы я позвонила вашему отцу, – безэмоционально говорит преподобная Мать, – то советую обдумать наш разговор и вернуться в класс.

И я иду обратно на урок. Там я варюсь остаток часа, пытаясь понять, почему задира выходит сухой из воды, а ее жертве прилетает за то, что она постояла за себя. После звонка иду к шкафчику, где меня уже подстерегает Слоан. Даже не успеваю взять учебники для шестого урока, как она выскакивает из засады, как гепард, и вцепляется в мою лодыжку.

– Тебя вызывали к директрисе? – требовательно спрашивает она со знакомым натянутым тоном досады, который ей достался по наследству от папы. – Я слышала, как какие-то девки шептались.

– И что?

– «И что»? Какого черта, Кейси?

Захлопываю шкафчик и иду прочь, но она меня преследует.

– Ты что, развалишься, если немного займешься своей жизнью вместо того, чтобы жить моей? – раздраженно вздыхаю я.

Она сверкает глазами.

– Ну все, знаешь что? Ты последнее время ведешь себя как та еще коза, и меня это достало. Что с тобой не так?

– Боже мой, Слоан. Ты не мама, и мне не нужен хранитель. Я в порядке. И не жди меня сегодня после школы, Жасмин до дома подбросит.

Прежде, чем она успевает меня остановить, я ныряю в класс и захлопываю дверь у нее перед носом.

Не могу больше тащить на себе ее комплекс спасателя. Если ей так хочется принести себя в жертву на алтаре нашей матери, это ее проблемы. Меня, пожалуйста, оставьте в покое. Может, мне когда-то и нужна была ее поддержка, но теперь мне нечем дышать. Не говоря уже о том, что таскать ее вину на себе просто изматывает. Все говорят о том, что мне надо забыть о случившемся, но они не дают мне жить. Трагедия стала их частью, словно им уже нужно, чтобы мне и дальше было плохо, а они бы могли гордиться тем, как здорово во всем себе отказывают, чтобы меня поддержать. Если я откажусь быть их крестом, о чем они тогда будут ныть?

В конце дня Жас ждет меня на ступеньках крыльца, что-то рисуя в скетчбуке. Плюхаюсь рядом с ней и рассказываю о своих мытарствах в кабинете преподобной.

– Ты вообще видела ее офис? – Меня передергивает.

Жас улыбается.

– Пару раз.

– Ужасен. Что это за странный шкаф в углу вообще.

– Спорим, у нее там алтарь какому-нибудь древнему полубогу.

– Скажи? И вообще, у нее атмосфера «Американской истории ужасов». Так и кажется, что под рясой у нее какие-нибудь жуткие татуировки.

– Идеальное прикрытие, – серьезно соглашается Жас.

– Кстати, не хочешь куда-нибудь сходить на выходных? – неуверенно предлагаю я. У меня так давно не было друзей, не считая Фенна, что мне страшно торопить события. – Сестра меня совсем уже достала, не могу опять сидеть дома под ее надзором.

– Ага, почему бы и нет.

Пока мы говорим, я замечаю очень заметную машину на месте, где обычно родители и слуги ждут учеников. Это серебряный «Порше», весь гладкий и отвратительно дорогущий. Солнце сверкает на узнаваемых очках Лоусона Кента, когда он выходит из машины и облокачивается на нее с пассажирской стороны.