— Хочешь сказать, теперь ты бы поступил иначе? — Джинни подсела поближе к нему, заглядывая в глаза. — Написал бы, попросил о поддержке? Даже если думал, что откажут, а?

— Пожалуй, — кивнул Том и машинально потрепал ее по рыжей косе. — Кажется, второй я оставил юношеский максимализм и обиду на всех и вся при себе. Как ни ищу, не могу найти у себя в голове ничего подобного, так, по мелочи разве что…

— Вот хорошо, — с явным облегчением выдохнула сестренка. — Иначе ты бы нам такое не присоветовал, правда? Ну, написать бабушке?

— Конечно, нет. Прежний я, скорее, предложил бы найти ее и убить в отместку за загубленное детство, — без тени иронии сказал Том. Помолчал и добавил: — Знаете, а интересно думать о себе в прошедшем времени! Тот я и нынешний я — два совершенно разных человека! И, честно скажу, нынешним я себе нравлюсь больше.

— Нам тоже, — серьезно произнесла она — Невилл? О чем ты задумался?

— О том, что теперь у нас будет две бабушки, — с тяжелым вздохом произнес он.

— И я, — ревниво напомнил Том.

— И ты, — подтвердила Джинни и широко улыбнулась.

Глава 35. Военный совет

Не считая этого письма (о котором мы, разумеется, помалкивали), ничего не изменилось. Мы с Джинни битых два часа сочиняли ответ бабушке Цедрелле, стараясь написать так, чтобы это не выглядело, как подхалимаж, извели уйму бумаги… В итоге я плюнул и написал просто, что мы очень признательны за такой подарок, но отправляли письмо не в надежде поживиться, а потому лишь, что обнаружили — мы толком не знаем ближайшей родни. В ответ мы получили вопиллер (видимо, это действительно семейное). Эта штуковина хорошо поставленным (хотя заметно было, что старческим) голосом обозвала нас неблагодарными щенками, думающими лишь о выгоде и смеющими переносить свое ущербное мировосприятие на других людей. Ей-ей, так и было сказано, я аж заслушался! Это же не мамочкины крики, речь бабушки Цедреллы была хоть и эмоциональна, но коротка и крайне убедительна! Хорошо еще, этот вопиллер мы получили лично, а не в Большом зале с общей почтой, а то была бы потеха…

Мы решили затаиться и помолчать, и следом пришло уже обычное письмо, в котором бабушка писала, что крайне огорчена тем, что нынешняя молодежь настолько меркантильна, что ожидает подвоха даже от ближайших родственников. К письму прилагалась колдография — на ней была запечатлена сухопарая пожилая дама с крайне суровым выражением лица. Она сидела в кресле, чопорно сложив руки на коленях, а рядом с нею, положив руку ей на плечо, стоял худощавый мужчина, до ужаса похожий на папочку.

— Это, должно быть, дедушка Септимус, — сказала Джинни. — Ты не знаешь, он жив еще?

— Понятия не имею, — честно ответил я. — А напрямую спрашивать как-то неловко…

— Я у бабушки спрошу, — предложил Невилл, — она-то точно знает. А вы тоже отправьте колдографию! Тут какой-то мальчишка с колдоаппаратом бегал, помните? Вот его можно попросить снять…

Мы отловили малолетнего Криви — тот с восторгом нащелкал добрый десяток кадров, мы выбрали лучший (тот, на котором не было Тома, просто на всякий случай) и отправили бабушке. На этот раз она разразилась длиннейшим посланием, суть которого заключалась в том, что я — вылитый Септимус (слава Мерлину, дедушка еще был жив, только не горел желанием общаться с малолетними внуками), а Джинни — просто она сама в юности, только волосы другого цвета! Хорошо еще, нам удалось немного переключить ее внимание на Перси, которому тоже досталось (если судить по его короткой записке со словами «Что вы наделали, мерзавцы, мне что, в Австралию теперь бежать?!»).