Это имя явно произвело впечатление, но не настолько, чтобы рассеять сомнения францисканца.

— Вы не похожи на монаха, — заметил он.

— Да, я не монах, но отнеситесь ко мне так, как если бы я им был. Прошу вас, доложите отцу настоятелю. Ему я объясню, кто я и почему вы должны мне помочь.

— Я уже сказал вам, он спит. Вот если бы вы пришли через час…

И тут Молинаса посетила удачная идея. Он застонал и повалился на землю, словно потеряв сознание. Падение было весьма чувствительно, но он не обратил внимания на боль. Монах вскрикнул:

— О господи!

До ушей Молинаса донеслось звяканье засовов. Оставалось только ждать. Воспользовавшись затянувшейся паузой, он нашарил под плащом кинжал и отбросил его подальше от себя вместе с ножнами. Шпаги он не нащупал, но затем вспомнил, что оставил ее в лачуге, где пережидал эпидемию. Тем лучше. Он закрыл глаза, пытаясь, несмотря на боль, почувствовать хоть небольшое облегчение, соприкасаясь с прохладой мостовой.

Прошло довольно много времени, прежде чем засов снова загремел. Молинас плотнее закрыл глаза, стараясь не шевелиться. Молодой голос произнес:

— Вот он. Он весь в крови, словно на него напали бандиты. Я не мог не предупредить вас.

— И хорошо сделал, — ответил кто-то простуженным голосом. — Ты уверен, что это не зачумленный?

— На первый взгляд — вроде бы нет. Мне показалось, он ранен и весь в синяках.

— Я не спрашиваю, что тебе показалось. Осмотри его.

Приказ, похоже, не вызвал у молодого монаха особого энтузиазма. Прошло несколько мгновений, прежде чем Молинас ощутил на себе прикосновение осторожных, дрожащих пальцев. Ему заглянули под плащ, расстегнули кожаный жилет и рубашку.

После короткого осмотра молодой голос констатировал:

— Бубонов под мышками нет.

— Его лихорадит?

— Нет, не сказал бы. Но он весь избит, и одежда в крови.

— Ладно, позови кого-нибудь и отнесите его в келью. Там разденете и перевяжете. Если придет в себя, позовете.

Прошло еще какое-то время, и Молинас услышал возбужденные голоса и шум шагов. Когда его подняли, боль вернулась с удвоенной силой и он еле удержался, чтобы не закричать. По счастью, сила воли вновь обрела прежнюю крепость, и он молча повис на сильных руках монахов.

Пока его несли по длинным коридорам, до него долетали обрывки тихого, сквозь зубы, разговора:

— Втащить в обитель неизвестно кого, и это когда в городе чума! У отца настоятеля, видно, отшибло последние остатки мозгов.

— Кажется, этот тип знаком с епископом Магелонским.

— Еще того не легче. Мы принимаем у себя непонятно кого только потому, что он знает епископа. А если у него чума?

— Да нет, на чуму не похоже. Он хоть и потерял много крови, но не такой бледный, как чумные.

— Это-то верно, но как мы будем его лечить? Брат лекарь умер, а хирург-цирюльник еще кто знает когда придет.

— Ну, поверхностными ранами займутся служанки.

— Это было бы идеально, но вряд ли отец настоятель захочет, чтобы кто-то узнал, что мы держим у себя женщин.

— Все монастыри во Франции держат женщин. Все это знают, и никого это не шокирует, кроме протестантов.

— А кстати, тебе доводилось быть с Магдаленой? Это такая рыжая, с маленькой грудью. Под юбкой у нее сущий вулкан. И зад просто точеный.

— Магдалена? Это что, новенькая? А мне плевать, что грудь маленькая, лишь бы соски торчали…

Дальнейшее Молинасу расслышать не удалось. Его опустили на соломенную подстилку, и острая боль снова парализовала все тело.