Монахи, тащившие его, ушли. Молинас открыл глаза и огляделся. Он находился в пустой, выбеленной известью келье. Единственной мебелью был комод, на котором стояла масляная лампа. Стены с проступавшими пятнами сырости сходились кверху, единственное окно без решетки закрывал прочный ставень.

В коридоре раздались и. Молинас решил, что хватит изображать обморок, и с любопытством взглянул на входившего человека. Это был высокий худой францисканец, на вид лет шестидесяти, с короткой и жесткой седой бородкой; из-под густых бровей глядели синие глаза. Судя по цвету кожи, розовому, несмотря на возраст, с легким кирпичным оттенком, можно было предположить, что он саксонец или, скорее, норманн.

Человек, за которым двигался слуга со свечой, подошел к Молинасу, не выказывая никакого расположения.

— Рад, что вы пришли в себя, — сказал он холодно. — Я настоятель монастыря отец Генрих. Теперь можете сказать, кто вы.

Врать было бесполезно.

— Мое имя Диего Доминго Молинас. Я фамильо на службе святой инквизиции Испании, нахожусь в непосредственном подчинении у Великого инквизитора кардинала Манрике.

Отец настоятель поморщился:

— Готов вам поверить, но скажите, кто же вас так отделал?

— Я скажу, если мы останемся наедине.

Отец настоятель махнул рукой слуге:

— Можешь идти. И забери с собой свечу. Здесь достаточно света.

Тот подчинился без разговоров. Едва он вышел, францисканец наклонился над подстилкой:

— Итак? Я жду вразумительного ответа.

Молинас чуть приподнялся, сдержав стон, и взглянул на францисканца:

— Я веду расследование, касающееся магических практик так называемых обращенных евреев. Это те, кого мы называем conversos, а вы — неофитами или marrani.

— Продолжайте. От чьего имени вы действуете?

— Я уже сказал. От имени Альфонсо Манрике, пятого Великого инквизитора. Но следствие тянется еще со времен третьего, Адриано.

— И кто является объектом расследования?

— Поначалу им был Ульрих из Майнца, некромант, основавший тайную церковь с целью подавить нашу. Потом цепочка заговоров привела к Мишелю де Нотрдаму, студенту-медику из здешнего университета. Вам знакомо это имя?

— Нет. Мы далеки от студентов. Они все сквернословы и пьяницы.

В односложных ответах отца Генриха Молинас уловил враждебность. С этим монахом будет нелегко. Видимо, чтобы заставить его подчиниться, его надо сперва напугать.

— Итак, я сказал вам, по какой причине я здесь. Уверен, что вы мне поможете. Святой инквизиции должно подчиняться.

Настоятель пожал плечами.

— Я подчиняюсь инквизиции Тулузы, а не Испании. Если все, что вы мне сообщили, правда, вы находитесь вне юрисдикции ваших доверителей. Если церковные власти об этом узнают, они будут весьма раздражены.

Молинас почувствовал, как его охватывает гнев, и оттого снова усилилась боль, о которой он уже начал забывать.

— По приезде я представил верительные грамоты сначала инквизиции Тулузы, потом епископу Магелонскому.

— И что сказал вам епископ Магелонский?

На самом деле епископ не сказал ничего. Он пробежал глазами рекомендательное письмо испанской инквизиции и ограничился несколькими приличествующими случаю общими фразами, не выдав Молинасу никаких сертификатов. Его интересовали только гугеноты-лютеране, обосновавшиеся в Монпелье. До евреев и колдунов ему дела не было.

Молинас пустил в ход хитрость:

— Он сказал, что на этот момент его больше всего занимает разврат, царящий в местных монастырях. Ему стало известно о том, что служители церкви грешат со служанками, находящимися при обителях.