— Чем больше я узнаю о культуре хейдлов, — сказал Мустафа, — тем больше думаю, что это великая культура, пришедшая в упадок. Словно коллективный разум заболел слабоумием и начал разрушаться.

— Скорее тогда не слабоумие, а аутизм, — вмешалась Вера, — ярко выраженное эгоцентрическое восприятие. Неспособность осознавать окружающий мир и отсюда неспособность к творчеству. Посмотрите на предметы, найденные в поселениях хейдлов. Последние три — пять тысяч лет изделия все чаще и чаще человеческого производства: монеты, оружие, наскальные рисунки, орудия. Это может означать, что хейдлы, освоив более высокие искусства, ушли от физического труда, заставляя заниматься повседневными работами людей-пленников, либо же они ценят украденные предметы больше, чем изготовленные ими самими. Не забывайте и об уменьшении их численности за последние несколько тысяч лет. Некоторые демографические исследования указывают на то, что во времена Аристотеля и Будды население хейдлов могло составлять около сорока миллионов особей. В настоящее время они не насчитывают и трехсот тысяч. Что-то у них случилось. У них не развились высокие искусства. Во всяком случае, они деградировали, берегут человеческие безделушки, все меньше понимая, что это такое, для чего, не понимая даже, кто они сами.

— Мы с Верой много раз это обсуждали, — сказал Мустафа. — Конечно, нужно выполнить огромное количество исследований. Но если судить по окаменелостям, которым миллион лет, то получается: хейдлы изготовляли орудия и даже умели извлекать металлы из руды намного раньше людей. Когда человек еще только пытался обтесать один камень другим, хейдлы делали из стекла музыкальные инструменты. Как знать — быть может, и огнем люди не сами научились пользоваться. Быть может, нас научили хейдлы. И вот: перед нами жалкие существа, опустившиеся до дикого состояния, целыми поколениями прячущиеся в норах. Печально, ничего не скажешь.

— Вопрос вот в чем, — сказала Вера, — отразился ли упадок на всех хейдлах без исключения?

— Сатана, — подхватила Дженьюэри. — Самое важное — коснулось ли это его?

— Не видя его, трудно сказать. Но всегда существует разница между вождем и его народом. Вождь — отражение своего народа. Вроде как Бог наоборот. Мы — его отражение? А может, он — наше отражение?

— Вы хотите сказать, что вождь никуда не ведет? Что он, наоборот, идет за темной массой?

— Именно, — сказал Мустафа. — Даже самый изолированный от людей деспот — представитель своего народа. Или же безумец, — Мустафа обвел рукой вокруг, — вроде рыцаря, что построил замок на вершине горы в скалистой пустыне.

— Может, он такой и есть, — предположила Вера, — независимый, одинокий. Обособленный от других из-за своей гениальности. Бродит по миру, то наверху, то внизу, отрезанный от своих, в надежде найти путь к нам.

— Мы ему так сильно нужны? — спросила Дженьюэри.

— А почему бы и нет? Что, если наша цивилизация, наше умственное и физическое здоровье — их единственное спасение? Что, если мы для них — или для него — олицетворяем рай, так же как их темнота, невежество и жестокость олицетворяют для нас ад?

— И Сатана устал быть Сатаной? — спросил Мустафа.

— Ну, а то! — не выдержал Персивел. — Как там еще? Предатель из предателей, иуда всех времен, змей жалящий? Крыса, бегущая с корабля.

— Или же разум, планирующий свою собственную трансформацию, — сказала Вера. — Разум, который страдает из-за своей участи.