— Значит, не очень больно? Выдернуть сможешь?

— Не знаю… Не очень…

— Не очень знаешь? — Гастон выпрямился, мотнул головой, откидывая со лба влажную прядь. — Тогда держись крепче. Я расстегну ремешок, ты вытащишь ногу, а я — туфельку.

— Да, но… — Моя вторая рука помимо моей воли легла на второе плечо Гастона и сама собой потянулась к его волосам. Я судорожно сглотнула, заставляя руку не делать этого. — Но…

— «Но» не нужно, — прошептал он; между нашими лицами оставалось не больше сантиметра. — Достаточно одного «да».

Я чувствовала на своих губах его дыхание и закрыла глаза.

— Одного «да» достаточно, — повторил он и занялся ремешком моей туфли. — Вынимай ногу. И чуть-чуть поиграй в цаплю. Хлопать ресницами цаплям не возбраняется. Хватайся, хватайся за меня, некого стесняться. Так, осторожненько… Готово! Извольте, принцесса, ваш хрустальный башмачок.

— Спасибо, — наконец смогла выдавить я, протягивая ногу.

Гастон смотрел на меня снизу вверх и держал в руках мою туфлю. А потом ловко, словно всю жизнь проработал в обувном магазине, надел ее. На какое-то мгновение моя нога почувствовала прикосновение его рук, они чуть-чуть погладили подошву и, застегивая ремешок, — щиколотку…

— Спасибо-спасибо! — ворчливо произнес он. — Старику сапожнику полагается настоящая награда. — Гастон с шутливой натугой разогнул спину и потыкал указательным пальцем в свою щеку.

Я поцеловала щеку. Губы случайно оказались рядом. Просто так устроено человеческое лицо, на нем все рядом — щеки, губы, нос, глаза, лоб…

Мы были как безумные, и это не произошло сразу, в бордовом «мерседесе», лишь потому, что из моросящей пелены возникла под гигантским черным зонтом рыжая полицейская барышня, похожая на красивое привидение, и неожиданным тоном древней консьержки проверещала, указывая на дорожный знак:

— Господа, стоянка здесь запрещена. Если у вас слабое зрение, обращайтесь к окулисту. — Ее наманикюренные пальчики протянули влажную бумажку штрафа…

Мы вихрем ворвались в мою квартиру и сразу же рухнули на кровать, срывая друг с друга остатки одежды; раздеваться мы начали уже в подъезде. Перепуганный кот едва успел спросонья спрыгнуть с подушки и даже не проронил ни звука от ужаса.

— Ты, ты, только ты! Ты совершенство, ты моя богиня… — задыхаясь, жарко шептал Гастон. — Я боготворю тебя всю, всю! До самых кончиков маленьких пальчиков…

Я тоже задыхалась, ощущая горячую тяжесть его спортивного, мускулистого, горячего тела.

— Сейчас, сейчас… О! Моя! Моя! Нет, я сначала должен поцеловать твое божественное…

Мы оба вздрогнули — за окном страдальчески и виновато взвыла автомобильная сигнализация.

— Проклятье! — Гастон неуклюже спрыгнул с постели и бросился к окну. — Мой «мерседес»!

— Ты уверен? — Стряхивая остатки страсти, я села на кровати и вяло зажгла ночник. Из меня вдруг вытекли все силы.

— Мой мальчик! Двести восьмидесятая модель! — Ночник осветил Гастона. Он, постанывая, суетливо влезал в брюки. — Умоляю, Беа, звони скорее в полицию! Там какие-то типы пытаются его вскрыть! Я кладу возле зеркала. — Что-то зашуршало. — Звони, не сиди столбом!

Хлопнула дверь.

Я натянула ночную рубашку и, едва переставляя ноги, пошла к телефонному аппарату. Он у меня в кухне, возле окна.