Однако, я помню, начиналось все в благодати обновления, как в праздник майских календ.

Ты появился среди нас сразу после того, как отслужили благодарственную службу за мое разрешение в деревенской церкви.

Единственная весна, которую я видела в Бретани, остается лучезарной в моей памяти. Сад был полон свежих листьев, густой травы, цветов. Цветение яблонь и груш ослепляло взор. Воздух благоухал соком и медом. От пучков нарциссов, росших у воды, долетали столь благоуханные порывы, словно мимо невидимо проходила колдунья.

Сидя в тени миндального дерева, я тихонько напевала, усыпляя своего сына в колыбельке. Луч света, пробравшийся меж ветвей, грел мне затылок, и я смежила веки, отяжелев от запахов, жужжания пчел и собственного монотонного пения.

Внезапно меня вывел из дремоты звук шагов. Я открыла глаза. Перед мной был ты. Стоя в нежном свете, ты держал за руку малышку Агату, которая и привела тебя ко мне.

— Пьер!

Все начиналось заново. Подхваченная порывом, от которого я, казалось, отвыкла за долгую зиму, я бросилась в твои объятия. Мной опять овладевала любовь.

Через некоторое время мы склонились, обнявшись, над люлькой, где спал наш сын.

— Он похож на тебя, Элоиза!

Ты, казалось, был этому рад. Я скрыла от тебя собственное разочарование.

— Дениза уверяет, что он крепок для своего возраста.

Похоже, что мы оба ощущали растерянность перед этим созданием, рожденным от нас. Он нагонял на нас робость. Ни наши ученые занятия, ни наша любовь не подготовили нас к роли родителей, и мы чувствовали себя в ней неловко. Вдали от тебя я могла думать, что стану почти настоящей матерью. В твоем присутствии мне становилось ясно, что я прежде всего твоя любовница, что лишь ты мне важен. Такова была твоя власть. Возле тебя я не чувствовала себя в силах интересоваться кем-либо еще, будь то даже мой собственный сын.

Господи, вот, конечно же, один из самых моих потаенных грехов и, несомненно, наитягчайший, в котором я должна покаяться: охваченная любовью к мужчине, я уделяла своему ребенку лишь малый уголок своего сердца, лишь ничтожно малую его часть, которую не занимал мой возлюбленный. Но разве не занимал он его целиком?

Это наше упущение, возможно, перевесило на твоих весах все остальное, Господи. Я не сумела любить своего сына, когда он нуждался в моей нежности, я лишила его привязанности, на которую он имел право. Так разве не справедливо, что Ты покарал меня, разлучив впоследствии с тем, кого я ему предпочла? В тот миг, в том тихом саду все и случилось. Пьер без промедления заговорил со мной о брачном плане, который и привел его ко мне. О Господи! В тот день я измерила свое безразличие к сыну и ту бездну, к которой влекло нас безумие его отца! Разве все это не было ясно? Разве это не больше, чем простое совпадение?

Неужели я должна наконец прозреть спустя столь долгое время? Неужели нужно, чтобы я поняла смысл своего испытания лишь на пороге смерти, после стольких слез и возмущений? Я восставала против приговора, причины которого не различала: но я ясно вижу ее теперь!

Итак, в тот сверкающий весенний день, когда мы принимали решение, содержащее в себе начало наших несчастий, я решила в своем опьяненном сердце, что лишь Пьер для меня важен…

Ты тотчас изложил мне, с присущим тебе нетерпением, причины своего внезапного возвращения. Ты решил, что нам нужно пожениться.

Мы сидели обнявшись в траве, друг подле друга. Я слушала тебя.

— Поначалу я избегал твоего дяди, — говорил ты. — Его отчаяние сделало его похожим на безумца. Он произносил против меня бессмысленные угрозы, но оставался гораздо более сдержанным в отношении тебя. Видишь ли, этот неотесанный человек, очевидно, остается убежденным в твоей невиновности.