Сибилла, привезшая мне твое письмо и приведшая мою кобылу, рассказала мне по дороге, что оба твоих истязателя схвачены. С ними поступили так же, как они поступили с тобой. Кроме того, им выкололи глаза. Фюльбер же, осужденный епископами и канониками Парижа и лишенный прав собственности, пребывал в настоящее время в тюрьме.

Я не задерживалась мыслью на справедливом наказании предателей. Их злодеяние ничем не могло быть заглажено.

Я сразу отправилась в твой дом.

В комнате, куда меня провели, был врач с двумя помощниками. Увидев меня, они вышли, попросив, чтобы наша беседа была краткой по причине твоей крайней слабости.

Когда я увидела тебя на ложе, бледного и изможденного, я почувствовала, что леденею, словно сама вот-вот умру рядом с твоей постелью, беспомощная и бессильная. Ты протянул мне руку. В твоем жесте мелькнула тень боязни. Так и во мне ты усомнился?

— Бог поразил меня в моей плоти, ибо она грешила, — сказал ты, глядя на меня недвижным, потухшим взором. — Эту кару я заслужил.

— Нет! — воскликнула я. — Нет, Пьер, ничто не может оправдать такую бесчеловечную участь!

Ты внимательно посмотрел на меня, с каким-то мягким неодобрением.

— Вижу, ты еще не смирилась с приговором Господа, — констатировал ты, будто предвидев мою реакцию. — Сразу после покушения, жертвой которого я стал, я и сам думал так же, как ты. Я взывал к справедливости. Но видишь ли, с тех пор я много размышлял. Я пришел к очевидному выводу: мое неистовство когда-то должно было навлечь на меня суровую кару. Бог мог быть и куда более беспощадным. Разве я не знал, что попираю все Его законы? Он мог бы обречь меня на вечное проклятие, оставить погибать в смертном грехе. Он этого не пожелал.

— Мы любили друг друга!

— Плотская любовь не все извиняет. Мы погрязли в похоти. Вспомни!

— Увы!

— Не сожалей о наших преступных заблуждениях, лучше исследуй таинственные замыслы Божественного провидения: его милосердие обратит справедливый приговор в возрождение. Рана, нанесенная моему телу, исцелит обе наши души. Отныне мы должны, Элоиза, любить друг друга иначе.

Выражение твоего лица вновь изменилось. Глаза потеплели.

— Я хочу предложить тебе нечто очень трудное, но возвышенное, — продолжил ты, сжимая мою руку.

Осознал ли ты когда-либо, Пьер, какой жертвы от меня потребовал? Мне едва минуло девятнадцать, я любила тебя всем своим существом, была твоей супругой и не имела ни малейшего призвания к религии. Все это ты знал, но потребовал, чтобы я отреклась от своей молодости, от своей страсти, от все еще возможной, несмотря на твое увечье, совместной жизни, — чтобы я приняла постриг и похоронила себя в монастыре!

— Я стану монахом, а ты — бенедектинкой, — говорил ты между тем с воодушевлением. — Разделенные клинком, наши жизни соединятся в молитве!

Я видела, как бездна разверзается под моими ногами.

— Если ты не примешь мое предложение, — продолжал ты, — я тоже не смогу уйти в монастырь.

В самом деле, я знала о правиле, предписывавшем супругам покидать мирскую жизнь лишь по взаимному согласию и при условии одновременного принесения ими монашеских обетов.

— У меня нет иной надежды, — сказал ты еще. — Мир моей души в твоих руках.

Монашеский плащ придавил меня, как свинец. Стать монахиней! Я содрогнулась. Это был не мой путь. Я была создана для земных радостей и для земных свершений. Я смотрела на тебя в отчаянии. Бледный, больной от унижения, ты ждал от меня своего спасения. Я напомнила себе, как в начале нашей любви для себя решила: слушаться тебя во всем, всегда! Теперь, отказавшись от себя, по одному лишь твоему знаку похоронив себя в монастыре, разве не смогу я доказать свою верность, свою самоотверженность? И другого такого случая не будет.