К этому времени я внезапно заметила в себе «хозяйственную жилку» и находила удовольствие в перечислении и выгодном применении материальных благ, которые я так долго презирала. Во мне оставалось, благодарение Богу, достаточно критического чувства, чтобы самой посмеяться над этим. Разве я не знала, что все эти богатства лишь давались нам Господом на время? Ничто не принадлежало нам, но все Господу. Мне вспомнилось, что однажды ты сказал: «Все, чем мы обладаем сверх необходимого, есть кража!».

Ободряемая твоим примером и дабы ни в чем не отступить от твоих наставлений, я решительно отвергла столь низменное удовлетворение, вновь погрузившись в изучение теологии.

К тому же в течение этих лет совершенствования и созидания ты не прекращал укреплять меня, Пьер, в нашей взаимной переписке, которую я ценила превыше всего.

Потребность пребывать в контакте с тобой, моя дорогая любовь, побуждала меня поддерживать эту переписку с прилежанием. Так что я усвоила привычку писать тебе, прося твоих объяснений по поводу теологических трудностей, с которыми я и мои дочери сталкивались в наших занятиях. Если ты видел в этом лишь любознательность, удвоенную похвальной потребностью в знаниях, то я должна признаться, что в моей душе это было куда больше тайным желанием занимать твои мысли, показывая тебе, до какой степени я слушалась тебя во всем.

Как бы то ни было, я достигла своей цели. Сначала ты послал нам ответ на сорок вопросов, которые нас затрудняли и которые я объединила, чтобы обратиться с ними к тебе. Затем, по моей просьбе, ты написал свой «Гексамерон», полный комментарий к книге Бытия. Немного времени спустя я истребовала у тебя гимны для оживления нашей литургии. Ты сочинил сто тридцать три гимна, и многие из этих чудесных гимнов я пела с восхищением и рвением, воздавая должное, надо признаться, более твоему таланту, чем славе Божией!

Несмотря на дополнительный труд, к которому я тебя таким образом понуждала, мне было столь драгоценно общаться с тобой таким образом, что впоследствии я попросила тебя писать проповеди специально для нас. Ты принял это новое обязательство со своей обычной доброжелательностью и выслал их мне с письмом почти нежным, где писал, между прочим: «Вы, бывшая некогда моей супругой в плоти, а ныне моя сестра в религиозной жизни…»

Неужели, Пьер, тебе надо было обрести уверенность во мне, чтобы позволить себе, с таким запозданием, упоминание о нашем прошлом!

Я сумела не злоупотребить этим движением сердца, которое, не забыв меня, отдалось Богу, и сохранила в своем ответе безличный тон, который ты желал в нем найти. Это было вовсе не благоразумие с моей стороны — я не имела никакого благоразумия в том, что касалось тебя, — это была осторожность и предусмотрительность.

Поскольку твое бурное существование не позволяло тебе нанести нам визит, мне было важнее всего поддерживать наши эпистолярные отношения. Через их посредство я сохраняла связь с твоей судьбой, я следовала рядом с тобой по твоему тяжкому пути.

В самом деле, несмотря на то, что ты окончательно покинул Сен-Гильдас, твое существование подвергалось не меньшим угрозам. Вернувшись в Париж, ты возобновил, несмотря на свои предыдущие обещания и в абсолютном презрении к опасности, лекции на горе Сент-Женевьев, а также составление многих трудов. Ты воспользовался этим также для пересмотра некоторых своих писаний и сочинения новых.

Тут же заинтересовавшись, просвещенная публика последовала за тобой, как она делала это всегда. Привлекательность твоего гения была такова, что стоило тебе появиться, тебя непременно окружала толпа жаждущих читать или слушать тебя.