— Да, я отлично его помню.

— Я помещу Уоррена к нему как жильца на пансионе и прослежу, чтобы за ним присматривали.

— Это далеко?

— Ист-Энд. Безопасно, как в африканских джунглях. Люди не так выделяются, как в сельской местности. С ним всё будет в порядке.

— Бесконечно находчивый лорд Питер, — сказала она, улыбаясь. — Ты уверен, что они не научат его взламывать сейфы?

— Что ж, ему будет легче жить, имея профессию. Кстати о профессиях, Харриет, боюсь, что он отнял у тебя всё рабочее утро. Я хотел поинтересоваться, как у тебя продвигается работа.

— Боюсь, не очень хорошо.

— Есть ли ещё какая-нибудь причина, кроме вторжений полицейских и преступников и капризов музы? Мне было бы ненавистно, если бы для тебя оказалось трудно писать, будучи моей женой. Не хочу, чтобы ты стала задумываться о бракоразводном процессе или начала прикладываться к бутылочке джина.

Харриет поймала себя как раз вовремя, чтобы не произнести безобидное «конечно нет». Питер заслуживал откровенности.

— Думаю, что причина есть, — сказала она глубокомысленно, — и она связана с тем, что я замужем именно за тобой.

Она увидела, как он побледнел.

— Всё было так просто, — сказала она. — Мне нужны были деньги. Это было моим ремеслом. Не было никаких сомнений — я просто должна была или писать, или голодать. А теперь, конечно…

— Необходимость отпала. Как неоднократно указывали тебе мои ужасные родственники. Но, Харриет, я не думал, что ты пишешь ради денег simplissime.  Я всегда считал, что деньги позволяют тебе писать. И писательство важно для тебя само по себе. Я ни на мгновение не сомневался, что ты продолжишь.

— Ты женился на писательнице, и хочешь теперь иметь жену-писательницу?

— Я хочу тебя, независимо от того, что ты есть. Я думал, что ты — писатель до мозга костей. Я был неправ?

— Думаю, ты был прав, но всё равно — теперь всё не так просто. Когда была нужда в деньгах, моё писательство было оправдано. Это была нелёгкая работёнка, и я делала, что могла, — вот и всё. Этого было достаточно. Но теперь, как ты видишь, никакой внешней потребности больше нет. И, конечно, писать трудно — всегда было трудно, — а теперь ещё труднее. Поэтому, когда я застреваю, то начинаю рассуждать: это же не средства к существованию, и не большое искусство, просто детективные романы. Их читают и пишут для забавы.

— Ты недооцениваешь себя, Харриет. Я никогда не думал, что услышу от тебя подобное.

— Обычно у меня дьявольская гордость, ты это имеешь в виду?

— Гордость мастера, да.

— Изощрённое и замечательное мастерство может проявляться и в совершенно легкомысленных объектах, Питер, — сказала она. — Как те запонки, например.

Он носил нефритовые запонки с вырезанными фамильными мышами Уимзи.

— Легкомыслие может доставлять большое удовольствие, — сказал он тихо. — Но мне не нравится слышать, что ты называешь детективные романы легкомысленными.

— А разве это не так? По сравнению с настоящими вещами?

— Что ты называешь настоящими вещами?

— Большую литературу, «Потерянный рай», такие романы, как «Большие надежды», «Преступление и наказание» или «Война и мир».