— То есть?

— Думаете, сардельки едят или компот из сухофруктов? А суп из шеек не хотите?

— Из чьих шеек?

— Не знаю. А рагу из-под голубей, то есть из голубей, не хотите? А мясо кхэ? А копченые индейские языки?

— Чьи языки?

— Индейские, от индеек. А ананас, сорванный в оранжерее?

Леденцов вспомнил, что весь день во рту у него ничего не было, кроме утренней чашки кофе. Но ему хотелось не супа из чьих-то шеек и не индейских языков, а кисленьких щей со сметаной и маминых котлет с картошкой. И компота из сухофруктов.

Каким-то образом Тюпин уловил, что оперативник думает о другом. Он перестал перечислять заковыристые деликатесы и, помолчав, кончил досадливо:

— Меня Сашка не берет…

— А хочется?

— Еще бы! Они в телескоп с крыши смотрят, на машине в Прибалтику катают, видеокассеты гоняют… Академик рассказывает про всякие приключения, про путешествия, про страшные истории, от которых у Сашки уши шевелятся…

Леденцов строчил в блокноте, обходясь бледным светом из чьей-то кухни. Но простая догадка его остановила… Академиков в городе можно по пальцам перечесть, поэтому найти Воскресенского проще простого и без экзотической виллы. Он задал еще несколько осторожных вопросов, касаемых похищенных вещей и краж, но поставленных так, чтобы школьник преждевременно не догадался о преступлении Вязьметинова. Про кражи Тюпин ничего не знал.

Леденцов поднялся. И, уже попрощавшись с подростком, уже выйдя на проспект, он испуганно подумал… А не там ли вещички, на этой вилле, где едят мясо кхэ? И академик не кличка ли?

Он глянул на часы: семь. Капитан еще в райотделе.

12

Злость на вора и обида на работника милиции сплелись в какое-то ярое возмущение. Анна Васильевна Смагина встала на подножку автобуса, как полезла на живую стенку. И даже не почувствовала ни многопудовых давлений, ни людских круговоротов, ни волокущей силы. Ее распаленные мысли тоже вертелись круговоротно.

Оскорбили. И где? В милиции. И кто? Вор, мальчишка. Хотя какой спрос с преступника… Но оперуполномоченный сидел как немая рыба. Она повидала детективных фильмов, не пропускала ни телесериалов, ни репортажей из зала суда. Там сотрудники уголовного розыска были скоры и вездесущи, говорили кратко и сурово, носились на машинах и стрекотали на вертолетах, с преступниками не сюсюкали: наручники — и конец серии. А у Петельникова вор сидит в кресле, развалился, как в театре, глаза наглые, оскорбляет. И никаких наручников.

Анна Васильевна с чувством рванулась к выходу.

— Гражданка, разве так можно? — запротестовал человек, волочимый ею к выходу.

— Моя остановка.

— Ей-богу, как трактор.

— Ворчит, а еще мужчина, — огрызнулась она.

— При чем тут «мужчина»?

— А при том, что нет их нигде, даже в милиции.

Осенний воздух слегка остудил. Анна Васильевна шла домой, минуя все магазины: туда не пускали неуправляемые мысли и настроение…

После кражи была обида — на вора, на милицию, на всех. Неизвестно на кого. Чужой ходил по квартире, рылся в вещах, взял деньги и золото. Но теперь она заметила, что та обида куда-то пропала, как, скажем, золотые часики; да и что за обида, если квартирная кража может произойти у всякого вроде лопнувших труб или короткого замыкания. Но почему-то пришла обида другая, настоящая, личная: в официальном органе усомнились в ее совести. Мол, не было ни денег, ни золотых вещей.

Через десять метров Анну Васильевну взяла злость на себя, потому что опять уперлась в уже решенное: кто оскорбил-то? Вор и мальчишка. Но вроде бы очевидный довод не успокаивал.