– Мы же договаривались!.. – крикнул он осипшим голосом, но бой барабанов, резкие звуки рожков, визг, свист и трели флейт похоронили его протест.

На арену выбежал ретиарий Эдуардус – в одной набедренной повязке, с трезубцем и сетью в руках. Толпа встретила Чанбу громкими криками. Эдик качнул сетью, встряхивая грузилами – свинцовыми шариками, и запел, хоть и с акцентом, зато громко:

И только тут он заметил, какую «рыбу» собрался ловить. Эдик остановился и опустил трезубец. Широкая улыбка его поблекла и увяла, исчезая с лица. Кровожадная толпа притихла, инстинктом чуя драму.

Лобанов набрал воздуху в грудь и проорал в глаза – распорядителю, квестору, префекту, всей этой швали на трибунах, неважно, в тогах она или без:

– Я не буду драться с Эдикусом! Он мой друг!

Толпа замерла на какой-то миг и буквально взорвалась криком:

– Трус!

– Баба трусливая!

– А ну дерись!

Лобанов отбросил щит и меч и показал «Сенату и народу римскому» неприличный жест. Накося! Префект Ацилий Аттиан, бледный от гнева, приподнялся с кресла и крикнул, отдавая гладиатору-наглецу приказ биться.

Лобанов повторил жест и проорал префекту напутствие, тщательно переведя на латынь одно из отборных русских выражений. Толпа неистовствовала.

Бледный распорядитель подбежал к почетной ложе и выслушал отданное приказание. Лицо его искривила хитренькая усмешечка.

Лобанов ждал. Он был готов ко всему. Наверное, его станут убивать. Придумают что-нибудь этакое… Ну, его не так просто убить. А если и прикончат… Хм. Не хотелось бы, конечно… Лобанов примерился. Если подбежать и сигануть на «элитарную» ложу, можно будет взять префекта в заложники… Знакомы ли римляне с такой практикой, интересно? Ну, если нет, то пусть приучаются…

– Сергий Роксолан не будет расстрелян из луков, – прокричал распорядитель игр, – и его не зарубит стража! Он не желает биться с ретиарием Эдуардусом? Мы уважим его желание! – Он сделал знак, и растерянного Чанбу увели. – Но бой состоится! Только… – Распорядитель подождал, когда стихнет рев трибун, и договорил: – Только биться Сергий Роксолан будет без щита, без меча и без шлема!

Лобанов молча снял шлем и отшвырнул под ноги служителям. Нате, подавитесь…

Глухой ропот взбудораженной толпы повитал над амфитеатром и стих. Нежданное молчание полста тысяч человек ударило Лобанова неслышным громом, а секунду спустя тишину развалил бешеный стук копыт и рокот колес. Британская колесница-эсседа, запряженная парой крепких рысаков, вынеслась на арену и заложила вираж. Колесницей правил возница в короткой тунике, одной рукой он сжимал поводья, в другой держал кнут. За его согнутой спиной корячился гладиатор-эсседарий, вооруженный метательными копьями-савниями с большими наконечниками, – целый пучок охватывала его длиннопалая рука. Рядом, на бортике колесницы висел волосяной аркан, а в кожаном чехле была припасена дубина.

– И-и-ий-я-а-а! – заверещал возница, бросая колесницу в атаку. Эсседарий тут же с силою метнул дротик-савний. Лобанов поймал его на лету, отбил древком второй, потом третий. В эти секунды он не думал. Все решалось на уровне рефлексов. В кувырке подобрав все отбитые савнии, Сергей бросился эсседе наперерез. Возница пучил на него глаза, наяривая коней, а Лобанов, постанывая от напряжения, метнулся и сунул пучок дротиков в колесо. Тонкие спицы не выдержали – раздался дробный треск дерева, и колеса не стало. Обод слетел, крутясь по арене, а ступица прочертила борозду, хлеща мелким нильским песком. Долго ехать на одном колесе эсседа не смогла. Ось хрустнула, упряжь лопнула, колесница завалилась и встала на передок. Возницу снесло, он кувырком полетел на дышло.