– Именно! Помоги лучше, раз уж вышел, надо перенести Сергия в палатку!

– Сейчас я… Искандер! Иди сюда!

– Иду!

Вдвоем они перетащили Лобанова в шатер и уложили на топчан. Лицом вниз. Переворачиваться на спину в ближайшие дни Лобанову не светило.

– А это кто его? Глянь, как по ребрам съездили…

– Сергий бился на арене, – строго сказала Авидия, – и победил четверых, выиграв ваши жизни!

Друзья смущенно засопели.

– Так он теперь… – пробормотал Эдик. – Как этот, как гладиатор, что ли?

– Почему только он? – В голосе девушки угадывалась усмешка. – Вы все – рабы-гладиаторы!

– И чьих мы будем? – резко спросил Искандер. – Чьи мы холопы?

– Вы принадлежите моему отцу, Гаю Авидию Нигрину! – просто ответила девушка. – Все, я пошла. Через два дня войско снимается и уходит, постарайтесь до того времени сохранить здоровье!

Сергий Лобанов дождался, пока Авидия Нигрина выйдет, и принялся хрипло ругаться, самыми черными словами поминая и Рим, и Антиохию, и дырки в пространстве-времени…

В первых числах сентября римское войско покинуло Антиохию. Легионеры шли налегке, груз достался не этим двуногим мулам, а лошадям – длинная-предлинная череда подвод, запряженных конными четверками и шестерками, тащилась по степи, напоминая Лобанову караван переселенцев в прериях Дикого Запада. Самое ценное из награбленного – золото, каракуль, рабов – везли в середке каравана. По обеим сторонам повозок-каррух бодро шагали римские солдаты, на флангах рыскали конные дозоры ауксилариев.

Земли, по которым двигался караван, прилегали к Дахским горам. В будущем, когда сюда нахлынут орды кочевников, когда бесчисленные стада их выжрут траву, вытопчут хрупкую почву, места эти назовут Каракумами. А пока кони и люди двигались по красивой местности, которую парфяне называли Апаварктикеной.

Травянистые склоны гор отливали бурым, иногда в прогибах луговин курчавились фисташковые и арчевые редколесья, а по днищам долин вились ленты «лесосадов» – густейшей поросли гранатника, миндаля, колючих груш, дикого винограда.

Гай Авидий Нигрин ехал впереди, на белом коне, держа направление на далекую родину Роксолана. Сенатор и консуляр, завладев немалыми богатствами, стал осторожен и в бой не рвался. Города Апаварктику и Рагав караван обошел по большой дуге, а каждую ночь каррухи загонялись за частокол лагеря-каструма. Да и сами легионеры поистратили воинский пыл. Только и разговоров было у вечерних костров – кто чего стяжал, да куда денет награбленное.

Легионеры хвастались золотыми браслетами, сдернутыми с женщин, убитых или просто изнасилованных, золотыми статерами, выбитыми из купцов и торгашей, увесистыми кусками золотых статуй – кистями, гнутыми руками, половинками плющеных, дутых голов, – доставшихся при дележке. «Куплю землицы, – мечтал Назика, парень с огромным носом, как у Фрунзика Мкртчяна, – югеров десять! Отслужу как надо и вернусь! Пахать буду, сеять… Не! Лучше я парочку рабов сторгую, пущай они пашут! В магистраты двину, к ветеранам у нас уважение имеют…»

«А я домик куплю, – рисовал светлое будущее Лонг, длинный как жердь, – в Субуре где-нибудь или на Эсквилине, где подешевле… Или таберну! А чего? Торговлишку поведу, харчевенку налажу, женюсь… Или нет, зачем мне жена, да? Куплю себе рабыню покрасивше!»

На десятый день караван выбрался к берегу широкой реки, плавно несущей свои мутные светло-желтые воды к бескрайнему Каспию.

– Окс! – радостно воскликнул Тиндарид.