Приближалось Рождество. Годвин сам раздобыл, принес и помог установить в гостиной рождественское дерево. Вчера вся компания засыпала комнату обрезками бумаги: клеили гирлянды. Сегодня Годвин застал женщин, больших и маленьких, на кухне. На большой тарелке посреди стола уже красовалась горка засахаренных слив, а девочки, с гордостью поглядывая на это произведение своего кулинарного искусства, старательно пекли пряники. Перемазанные в муке, разрумянившиеся, они то и дело оглядывались на Сциллу, которая похваливала, показывала и подсказывала, уверяла, что бесформенные, странного вида пряничные обломки тоже хороши и красивы. Может даже, красивее всех. Годвин взялся помогать, и конечно, все портил, и женщины, вся компания, смеялись над ним и поддразнивали, а когда он притворялся обиженным, Хлоя и Дилис бросались его обнимать и целовали до тех пор, пока он не заверял их самым торжественным образом, что больше не дуется.

Когда с кухонными делами было покончено, все перешли в гостиную и закончили украшать дерево, развесив пряники на нитках, а няня принесла им горячего шоколада и еще пряников и присела поболтать о предстоящих зимних развлечениях. Она, няня, рассказала им, как праздновали Рождество в западном райдинге Йоркшира, когда она была маленькой, как однажды под Рождество училась кататься на коньках на льду пруда и как она удивилась, обнаружив, что ее отец, суконщик, тоже умеет кататься, и очень недурно. Сцилла попросила Годвина рассказать, как праздновали Рождество у них в Айове, и девочки зачарованно слушали его рассказы: снег в четыре-пять футов глубиной, и огромные рождественские индейки в двадцать пять фунтов весом, и его первый двухколесный велосипед, оказавшийся под елкой с розовым бантиком на руле, и катание на санях-тобогганах с холмов Банкер-Хилл, и как он на цыпочках спускался рождественским утром по холодной лестнице, слушая громкое тиканье дедушкиных часов, чтобы взглянуть, что положил под елку Санта-Клаус. Он рассказал им, как однажды на Рождество, не успел его отец разрезать жареную индейку, как его вызвали принимать роды у миссис Андерсон, которая родила мальчиков-близнецов, а когда он вернулся домой, все домашние, одиннадцать человек — тети, и дяди, и бабушка с дедушкой — так и сидели за столом. Он рассказал, как мать разогрела все для отца, и ужин продолжался, и они все сидели и сидели, пока его, Роджера, не отпустили поиграть с его первой пишущей машинкой, и он тогда написал свой первый рассказ под названием «Рождество доктора, 1917». Ему тогда было двенадцать лет. Хлоя и Дилис слушали его, затаив дыхание, глядя круглыми глазами и приоткрыв рты. Наконец Хлоя заявила:

— Я тоже хочу пишущую машинку, когда мне будет двенадцать. Как ты думаешь, мама, Рождественский Дед мне ее принесет?

Сцилла сказала, что это вполне вероятно. После продолжительного молчания Дилис, которой от рождения было присуще комическое обаяние, испустила протяжный вздох и как сидела, так и уснула с улыбкой на губах. Сцилла своим красивым низким голосом пропела «Тихую ночь» и «Добрый король Венцеслав». Под ее песню они отнесли девочек наверх и уложили в постель, подоткнув одеяльца. Годвину так и виделись картины засахаренных слив и Рождественского Деда, мелькавшие в их сонных головках.