|
Няня подарила Сцилле набор чайных салфеток и заботливо вышитые ею накидки на подушки. Сцилла порывисто обняла ее, как обнимают мать — и как она никогда не обнимала леди Памелу, после чего няня вернулась на кухню, откуда доносились запахи, какие, верно, витают на небесах. Годвин не в первый раз поймал себя на том, что мысли приходят слезливые и сентиментальные. Ну что ж, он почти пожилой человек. И влюбленный к тому же. По-настоящему влюбленный. Все это звучало, как речи юнца, но Годвин знал, что уже не юнец, что уже довольно давно перестал им быть. Возможно, сентиментальность в разумных пределах вовсе не плоха. Может быть, эти мысли означают, что он сдал экзамен на переход в следующий класс, черт его знает какой, — и давно пора.
Сцилла, пройдя через комнату, опустилась на колени рядом с его креслом, рядом с девочками, со счастливым визгом менявшимися книжками, куклами и нарядами. — Я такая бестолковая насчет подарков, никак не могла решить, что тебе подарить. В конце концов выбрала вот это… Она подала ему сверток. Это была невиданной красоты авторучка. В золоте, с гравировкой — его инициалами. Она теплым светом сияла в руке. Он никогда не видел ничего подобного. «Монтеграппа» довоенной работы. — Тебе нравится? — Да! Она совершенно… Это что-то. Он перевернул маленькую карточку с надписью: «Будем надеяться, в ней скрываются все слова в самом правильном порядке. С.» Она, сияя, ждала, пока он прочитает. — А это тебе, — сказал он. Это был перстень с причудливой жемчужиной, оправленной в золото. Сцилла ахнула. Надела кольцо на палец, вытянула руку, залюбовалась. Он погладил ее по голове. — Что она значит? — спросила она. — Неправильная жемчужина?.. — О, в ней совсем особый смысл. Она обладает любопытным свойством… приобретать тот смысл, какой тебе вздумается ей придать. — Волшебный перстень… — вздохнула она.
Гости стали собираться к трем часам. Дом наполнялся толпой дорогих и Годвину, и Сцилле друзей, среди них мелькали неприкаянные театральные и кинознаменитости, которым некуда было пойти на Рождество. Шампанское текло рекой, звучали песни и смех, и все происходящее виделось Годвину, скорее, сценой из фильма, чем реальной жизнью, но это было правильно, так и надо — в эти минуты все были далеко от войны. Лили с Гриром, само собой, и Гомер, и Стефан Либерман, Родди Баскомб — круговерть лиц, голосов и тостов. Словно пленка, любовно смонтированная из лучших моментов Рождества. Разрезание гуся, актер, читающий отрывок из «Рождественского хорала» затихшим вокруг рождественского дерева гостям… Годвин улучил минуту, чтобы постоять в одиночестве в кабинете Макса, вспоминая человека, за которого отомстил и чье место занял. Санто Колл и Питер Кобра явились со свежим боезапасом шампанского, за окном плавно кружились снежинки… Клайд Расмуссен прибыл последним и засиделся позже всех. Со смехом объявив, что в последнее время особенно ощущает свою смертность, он раскинулся на диване, уложив голову на колени Сцилле. Все уже разошлись, и Рождество почти прошло. — Мы трое, — полусонно рассуждал Клайд. — Мы трое… все эти годы… Голос его прервался, веки опустились. — Кто-нибудь знает, что это значит? Роджер, ты вроде как специалист по смыслу вещей? Нет? Сцилла? Кто-то здесь должен ведь понимать. Сколько тебе лет, Роджер? — Последний раз было тридцать девять. — А тебе, прекрасная Сцилла? — В октябре исполнилось тридцать. — Ну вот, вы оба достаточно старые — ну, по крайней мере Роджер. Так какого черта вы не знаете? — Просто я недостаточно мудрый, — пробормотал Годвин. |
