Петр Серапионович Костомозглов опять не обернулся, но по его порванному ногой Ивана Карповича пиджаку было видно, что он едва сдерживается.

— В таком случае извольте объяснить, зачем вы плюнули на место, положенное мне по всем правилам транспортного общежития, — сказал Родольфо Умбертович, промокая галстуком Ивана Карповича пот на лбу и прислонив его ноги к поручню над головой, — и почему вы не хотели, чтобы я сел рядом с вами?

— Да потому, — ответил Иван Карпович, которого не так-то легко было вывести из терпения, — что я не люблю, когда кто-нибудь сидит рядом со мной. Даже если бы это была Жужанна Зольтановна из пятнадцатой квартиры, при всем моем уважении к ее искусству приготовления пёркёлта из раков.

— В таком случае мне все ясно, — сказал Родольфо Умбертович, вытирая плевок волосами Ивана Карповича, — вы просто нелюдим и неблагополучный в личной жизни человек, судя по всему.

Он вернул Ивана Карповича в нормальное положение и со всяческими предосторожностями усадил на место.

— Позвольте, милостивый синьор! — вскричал в ярости Иван Карпович. — Кто вам дал право делать недостойные умозаключения относительно моей личной жизни? — Он судорожно схватился левой рукой за спинку сиденья впереди, не обращая внимания, что это была не спинка, а губы Петра Серапионовича Костомозглова.

— Помилуйте, — удивился Родольфо Умбертович, усаживаясь рядом с ним. — Мне и в голову не приходило вас обидеть. Простите, если что не так. И, пожалуйста, наденьте ваши очки. По-моему, вы их уронили.

— Это мои очки! — проговорил Петр Серапионович с трудом, потому что рука Ивана Карповича мешала ему говорить внятно.

— Ах, пожалуйста, не вмешивайтесь! — вскричали Иван Карпович и Родольфо Умбертович в один голос. — Это вас совсем не касается.

— И потрудитесь отдать мне билет и рупию, — добавил Иван Карпович, отпуская губы Петра Серапионовича и расчесывая спутавшиеся волосы дужками поднятых очков.

— Да подавитесь вы своей рупией! — закричал Петр Серапионович. И тут он обернулся. И все увидели, что это был не Петр Серапионович Костомозглов, а неизвестный приблудянин, — судя по булавке для галстука, монгольского приюта, — и даже без очков у него был вполне приличный и достаточно интеллигентный вид.

«Городской транспорт», 61 год ЭЦЕТИ, № 7.

П. Антошкин

КИСЕЛЬ

Зюкова звали Тит. А отчество у него было — Бурдеевич. Так его папу именовали. Попросту: Бурдей. А работал Зюков в организации. Подчиненным. И вот сидел этот самый подчиненный Тит Бурдеевич Зюков у жены под бра и хотел киселя.

Анастасия, жена Тита, по четвергам отличный кисель варила — из венерианского ревеня и заполярной кураги. Этот кисель оказывал на Зюкова потрясающее действие. Тит Бурдеевич, выпив его, сразу становился очень тяжелым — до восемнадцати тонн, и все три выходных дня лежал в лежку, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Зато потом четыре рабочих дня чувствовал себя удивительно легко, даже возвышенно. Не ходил, а порхал. Потому что тонны лишней тяжести исчезали, и вес возвращался в норму. Вот и сейчас, в очередной четверг, очень мечталось Зюкову киселя покушать, С настроением. Поэтому он курил трубку тестя и хотел. Он всегда тестеву трубку курил, когда настроение.