— А что, Туся, дочь космическая, дай-ка ты мне киселя, — тихо сказал Тит Бурдеевич. Он выпустил изо рта синий абажур дыма и, интереса ради, хлопнул по нему газетой. Абажур медленно опустился на ковер. Жена Туся обмякла.

— Ты вот, дорогой гость Тит Бурдеевич, сидите здесь под брой, а того, извините, не знаете, что в доме сахару нет.

— Сахару нет? — Зюков прищурил глаза. Он смотрел на бру. Он не знал, что это так называется, и раньше, указывая на занятный предмет трубкой, в шутку говорил, будто про овощ: «хрен». И прибавлял к этому красивое слово: «иерихонский». Это было смешно: «хрен иерихонский».

— Сахару нет? — свистящим шепотом повторил Тит Бурдеевич. — Но это гнусно. Какая же ты подлая, Туся! Я, по-моему, не так часто к тебе и папане твоему заатмосферному приезжаю, чтобы при мне и сахару не водилось.

Туся мысленно заплакала.

— Несправедливо говорите, милый Тит Бурдеевич. Ты ведь не помните, что ли, что магазины по четным, А сегодня пятнадцатое. И вообще уже программу «Время» показывают.

— Делу время, а сахару нет, — туманно и тихо проговорил Зюков, расчесывая мундштуком трубки грудь под рубашкой. — Поди-ка ты, чучело межзвездное, к соседке и займи что требуется к киселю.

Туся побежала наряжаться и накидывать шаль.

— Стой, душа твоя нейтронная! — тихо крикнул Тит.

Туся застыла в дверях.

— Ты как, туманность кометарная, кисель варить будешь?

— Сначала, любезный Тит, переберу и промою пятьдесят граммов венерианского ревеня и пятьдесят граммов заполярной кураги, — заученно заговорила Туся, — затем залью тремя стаканами воды в кастрюле и стану варить. Далее вместе с отваром протру сквозь сито, положу полстакана сахару, поставлю на СВЧ-конфорку, а как закипит, — волью полторы столовых ложки разведенного крахмала и еще раз прокипячу.

— Заполярной кураги достаточно? — Зюков выпустил махорочную медузу.

— Достаточно, батюшка! — стоя «смирно», отвечала Туся.

— А венерианского ревеня? Ведь без него эффекта тяжести не будет!

— Хватит, повелитель!

— Крахмал? — еще более грозно вопросил Зюков.

— Есть, отец родной!

— А полстакана сахару — это сколько? — Тит Бурдеевич внезапно стих.

— Грамм сто, хозяин, — неуверенно прикинула Туся.

— «Грамсто», «грамсто»… — передразнил ее Тит. — Три динары, стало быть, эфемерида неточная! Сверх потребного не бери и деньги отдай сразу. Иди.

Туся ушла, а Зюков снова воззрился на бру и принялся задумчиво ковырять трубкой в носу.

«Пятьдесят грамм кураги — это, значит, пятнадцать крон, да полета грамм ревеня — доллар двадцать три цента, да три динара — сахар, это имеем четыре марки семьдесят пять и тридцать девять в уме, — пять марок четырнадцать, на крахмал положим два пиастра для ровного счета, — стало быть, два рубля восемьдесят пять. Делим на три стакана — получаем девяносто пять копеек порция. Не дешев, однако, киселек, черт бы его подрал! Может, тестю не давать? Не заслужил, мол, собачий прогульщик! Тогда — мне два, а Туське один стакан.