Вбежала запыхавшаяся Туся.

— Извиняйте, уважаемый Тит Бурдеевич, — заголосила она в дверях. — Соседка, дура, даром что интеллигентная, цельный стакан насыпала, денег не берет, говорит, я с ума сошла. Может, я ей стакан киселя отнесу взамен?

— Ась? — не понял Зюков, наводя трубкой пробор в волосах. — Чего?! — страшно спросил он, осознав. — Ты понимаешь ли, беда галактическая, что говоришь? Значит, она нам — сахару на шесть динаров, а мы ей — киселя почти на рубль? Это, стало быть, за наш счет она три дня тяжелой будет, а потом порхать начнет, стерва немазаная? А нам что останется? Две порции на троих?! Истинно, последний раз бываю я в этом доме, у бати твоего дремучего. Неси сахар взад, чтоб я его больше не видел! Конец, стало быть, киселю, раз такое дело! Досыта накормили подчиненного человека, драть вас всех в три мозги и размахай туда же! Ты хоть понимаешь, немочь магнитная, чем это мне грозит? Я ведь три дня в своем весе буду, и никакой тяжести! Это ведь мне три дня что-то делать придется! А что именно? Может, ты, дыра черная, подскажешь? Нет??! То-то!..

Туся, брызжа краской для ресниц по щекам, побежала к соседке, а Зюков свистнул тестя с улицы, стегнул поводком незлую овчарку и отправился на станцию трансмагнитки, откуда до его дома было полчаса дремы.

В понедельник Зюков повстречал на службе начальника.

— Ну что, Титька, — добродушно спросило начальство, — как выходные? — и даже ткнуло пальчиком в пуговицу пиджака.

Тит Бурдеевич не захотел признаться, что с пятницы по воскресенье злился на судьбу и читал нехотя книги, поэтому от прямого ответа уклонился.

— Жена моя, Анастасия, чудо что за кисель готовит! — вежливо кланяясь, сказал Зюков. — Прям такая мастерица!

— Пригласил бы, что ли, на кисель или еще какую еду. Твоя бы красавица и настряпала, — веселилось начальство. — Или боишься, что уведу, пока ты тяжелый лежишь? Не боись, Титька! Я от киселя тоже тяжелею. Не так, как ты, правда, но тонны три набираю. То есть за Анастасию можешь быть спокоен.

— Шутник вы какой, — боязливо проговорил Зюков, суша в кармане потную ладонь. И ни с того ни с сего добавил: — Тесть у меня строгий. С причудами. Но в целом — положительный. Одно слово — приблудянин…

Сборник «Приятного аппетита», М., 47 г. ЭЦЕТИ.

О. Санин

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Мы игрались в комнате и повалили книжный шкаф. Шум поднялся — прямо жуть какая-то! Стекла посыпались, книжки всякие разлетелись, статуэтки вдребезги поразбивались. А сверху-то, сверху ведь чемоданы лежали! Один — в котором калоши да зимние ботинки хранились — на стул рухнул: стул рассыпался. Второй больно тяжелый был: еще бы — утюги старые, примус прошловековый, инструменты различные: дрель, да полотер, да молотки, да ключи разводные. Рухлядь, конечно, но выкинуть-то жалко! Вот и лежала себе спокойно, пока — на тебе! — на письменный стол не обвалилась. Стол пополам треснул, а оттуда, оттуда — батюшки! — бумага, чернила, скрепки, карандаши, дыроколы, папки пустые, копирка… Буковки из пишущей машинки — те вообще по всему полу запрыгали — поди собери!

Наши, конечно, врассыпную. Виктор Сергеевич, хозяин-то, на шторе повис. Не сообразил маленько: карниз ведь легкий — «Паутинка». Тюль он еще выдержит, льняные гардины тоже, но девяносто шесть килограммов — увольте! В общем, Виктора Сергеевича штукатуркой слегка завалило… Его бы вытащить, так ведь не до него! Хаахтела на пианино вскочил. Казалось бы, чего проще: музыки не понимаешь, в инструментах не разбираешься — не суйся! Мог ведь под диван залечь? Мог! Так нет: надо ему башмаком по клавишам, да по басам, по басам, да пятками.