Loading...
Загрузка...

Изменить размер шрифта - +
.. ведро палача, когда
подадут тебе,  душа,  умыться...  так,  вместо этого,  невольно
предаешься банальной,  безумной мечте  о  бегстве,  --  увы,  о
бегстве...  Когда она примчалась сегодня, топая и хохоча, -- то
есть  я  хочу  сказать...   Нет,  надобно  все-таки  что-нибудь
запечатлеть, оставить. Я не простой... я тот, который жив среди
вас... Не только мои глаза другие, и слух, и вкус, -- не только
обоняние,  как у  оленя,  а  осязание,  как у нетопыря,  --  но
главное:  дар сочетать все это в одной точке...  Нет, тайна еще
не раскрыта,  -- даже это -- только огниво, -- и я не заикнулся
еще о  зарождении огня,  о  нем самом.  Моя жизнь.  Когда-то  в
детстве, на далекой школьной поездке, отбившись от прочих, -- а
может быть,  мне это приснилось,  --  я попал знойным полднем в
сонный городок,  до того сонный,  что, когда человек, дремавший
на  завалинке под  яркой беленой стеной,  наконец встал,  чтобы
проводить меня до околицы,  его синяя тень на стене не сразу за
ним последовала...  о,  знаю,  знаю, что тут с моей стороны был
недосмотр,  ошибка,  что вовсе тень не замешкалась,  а  просто,
скажем,  зацепилась за шероховатость стены...  -- но вот, что я
хочу выразить:  между его движением и движением отставшей тени,
-- эта  секунда,  эта синкопа,  --  вот редкий сорт времени,  в
котором живу,  -- пауза, перебой, -- когда сердце, как пух... И
еще я  бы написал о постоянном трепете...  и о том,  что всегда
часть   моих   мыслей   теснится   около   невидимой  пуповины,
соединяющей мир с чем-то,  --  с чем,  я еще не скажу... Но как
мне  писать  об  этом,  когда  боюсь  не  успеть  и  понапрасну
разбередить... Когда она сегодня примчалась, -- еще ребенок, --
вот,  что хочу сказать,  --  еще ребенок, с какими-то лазейками
для моей мысли,  -- я подумал словами древних стихов -- напоила
бы  сторожей...   спасла  бы  меня.  Кабы  вот  таким  ребенком
осталась,  а вместе повзрослела,  поняла,  -- и вот удалось бы:
горящие щеки,  черная ветреная ночь,  спасение,  спасение...  И
напрасно я повторяю,  что в мире нет мне приюта...  Есть! Найду
я! В пустыне цветущая балка! Немного снегу в тени горной скалы!
А  ведь это вредно,  --  то,  что делаю,  --  я  и так слаб,  а
разжигаю себя,  уничтожаю последние свои силы. Какая тоска, ах,
какая...  И мне ясно,  что я еще не снял самой последней пленки
со своего страха".
     Он  задумался.  Потом  бросил  карандаш,  встал,  заходил.
Донесся  бой  часов.   Пользуясь  их  звоном,  как  платформой,
поднялись на поверхность шаги; платформа уплыла, шаги остались,
и вот в камеру вошли:  Родион с супом и господин библиотекарь с
каталогом.
     Это был здоровенного роста,  но болезненного вида мужчина,
бледный,  с  тенью у глаз,  с плешью,  окруженной темным венцом
волос, с длинным станом в синей фуфайке, местами выцветшей, и с
кубовыми заплатами на локтях.  Он держал руки в карманах узких,
как смерть,  штанов,  сжав под мышкой большую,  переплетенную в
черную кожу книгу.
Быстрый переход
Мы в Instagram