Она поставила проектор голоснимков на откидной столик.

— Цена за путешествия налегке. — заметил Скирата.

— Да, после сегодняшнего я куда лучше понимаю мандалориан. — Она открыла проектор и включила его. — Если ты не можешь это унести — это обуза, а если это легко можно заменить — оно не стоит сожалений.

— Ты вышла замуж за мандалорианина. Как ты думаешь, кем это сделало тебя?

Это, наконец, рассмешило ее и заставило просветлеть ее лицо..

— И мне придется носить броню, верно?

— Только самый лучший бескар. Для моих девочек — все самое лучшее.

В некоторых культурах снимки сохранялись на листах флимси, статичными и безмолвными. Когда–то Скирата считал, что это жалкая замена двигающимся говорящим трехмерным голообразам, но он обнаружил, что в тяжелые времена с ними легче иметь дело. Статичная картинка была жестко привязана к прошлому, она делала недоступным изображенное, открыто заявляя что те времена и те мгновения давно ушли. Голокартины же причиняли боль; боль особого рода — от присутствия людей такими, какими они действительно были, словно они могут ответить, если с ними заговорить или отозваться на прикосновение. Это была жестокая иллюзия. Статичные двумерные картинки ясно напоминают тебе, что все кончено. Голообразы же просто издеваются над тобой, вытаскивая в настоящее уже недоступное прошлое.

— Хотите посмотреть на моего отца? — спросила она. — Первого…

— Я польщен быть вторым. — ответил Скирата. — Да, я буду рад увидеть твоего отца.

Ее отец, Норлин Веннен, вновь ожил на несколько мгновений в движущемся голооблике.

— Ты идешь, Бес? — его изображение улыбнулось и махнуло рукой, словно у него было что–то удивительное, что он хотел показать ей. — Спорю, ты никогда ничего подобного не видела…

Бесани рассеянно улыбнулась.

— Это были пещеры драгоценностей Бирсингриала, мы туда выбрались в его отпуск. Мне было десять, насколько могу вспомнить.

И она могла сотни раз отвечать ее отцу, но он так и не услышал бы и не ответил. Она смотрела на десятилетнюю себя, которая подбегала к нему, и, что–то возбужденно лопоча, скрывалась в переливах рубинового и изумрудного света.

— Я тоже так делал. — тихо проговорил Скирата.

— Это была наша последняя совместная поездка — до того, как моя мать нас оставила.

— У нее был повод?

— Да, был, но его имени я не помню.

Скирата не стал это комментировать.

— Хочешь взглянуть на мои? — Он протянул ей маленький проектор, который он всегда таскал в поясе и щелкнул клавишей. Сетка из маленьких изображений повисла в воздухе, предлагая ей выбрать и увеличить нужное. Он очертил ей группы картинок. — Вот этот парень в зеленой броне — Джусиковской броне — мой приемный отец, Мунин. Здесь все мои водэ по старым заданиям. Мои дети — все, клоны и неклоны — и Камино. Кучу вот этих снял Вэлон. Он считал, что мне может понадобиться свидетельства для защиты, если я решу нарезать на филе еще одного каминоанца. — Он показал на снимок, где он сам, в окружении шести одинаковых маленьких мальчиков с серьезными лицами, разбирал на столе длинную бластерную винтовку. — Мне было достаточно показать им лишь один раз. А тут несколько моих коммандо на учении… да, это «Тэта», первая команда Дармана. Бедные маленькие шабуире — сейчас они все мертвы кроме него.

— А почему Ордо всегда спит, укрывшись с головой? — спросила Бесани.

Скирата чуть рассеянно посмотрел на голообразы и поставил голопроектор на шкафчик.

— Натурные артиллерийские тесты. Чтобы увидеть, как маленькие дети будут реагировать на грохот и потрясение.