Анаполь оглядел скудную обстановку своего кабинета — провисающие полки, настольную лампу с треснувшим абажуром, — как будто никогда раньше ничего этого не видел.

— Здесь просто свалка, — заметил он и кивнул, словно бы соглашаясь с неким незримым критиком. «Надо думать, со своей женой», — решил Джо. — Как славно, что мы отсюда переезжаем.

— А вы про Виши слышали? — спросил Джо. — Про законы, которые они приняли?

Анаполь поставил на стол бумажный пакет и открыл его. Затем достал оттуда сетчатый мешочек с апельсинами.

— Нет, не слышал, — сказал он. — Хочешь флоридский апельсин?

— Они там собираются евреев прижать.

— Какой ужас, — сказал Анаполь, вручая ему апельсин. Джо сунул его в задний карман брюк. — Я все еще не могу поверить, что теперь буду в Эмпайр-стейт-билдинг сидеть. — Глаза издателя покрылись мечтательной поволокой. — «Эмпайр Комикс», Эмпайр-стейт-билдинг… видишь связь?

— В Чехословакии такие законы уже давно действуют.

— Я знаю. Они просто звери. Ты прав. Скажи мне, что слышно от твоей семьи?

— Ничего особенного, — сказал Джо. В конвертах со странным обратным адресом на улице Длоуги, что прибывали примерно два раза в месяц, торопливый, барочный почерк его матушки был буквально вытатуирован свастиками и орлами. В плане новостей в этих письмах не было вообще ничего — цензор лишал их всякой информации. Джо приходилось печатать ответные письма, потому что, несмотря на то что на страницах комиксов его линия считалась одной из самых ровных и сильных в ремесле, когда он садился писать брату — а большинство его писем были адресованы Томасу, — рука его слишком дрожала, чтобы держать авторучку. Послания Джо были краткими, словно он старался не излить туда всю невнятицу своих чувств. В каждом он просил Томаса не отчаиваться, заверял, что не забыл своего обещания, что он делает все возможное, чтобы переправить их всех в Нью-Йорк. — Все как обычно.

— Послушай, — сказал Анаполь. — Я не стану мешать тебе отшибать их проклятые головы, если тебе так хочется, пока наши комиксы достаточно хорошо продаются. Ты это знаешь.

— Знаю.

— Просто… это меня нервирует.

На самом деле Анаполя немного нервировало все явление комиксов как таковое. Пятнадцать лет он корячился, отправляясь в отдаленные, напрочь лишенные юмора глубинки Пенсильвании и Массачусетса. Недосыпал, флиртовал с банкротством, одолевал по пятьсот миль в сутки, ел черт знает что, наживал себе язву, пренебрегал своими дочерьми и работал до кровавых мозолей на заднице — пытаясь всего-навсего заставить торговцев новинками рассмеяться. А теперь, совершенно внезапно, всего лишь позволив парнишке, которого Анаполь до той поры считал не иначе как юным маньяком, убедить его выложить семь тысяч долларов (все, что удалось наскрести), он стал богат. Все таблицы и уравнения для исчисления природы мира были резко поставлены под вопрос. Анаполь положил конец своему роману с Морой Зелль, вернулся к жене и впервые за сорок лет посетил по случаю Высокого Праздника службу в синагоге.

— Тревожно мне за тебя. Кавалер, — продолжил издатель. — По-моему, тебе очень полезно выводить таким вот образом из своего организма инстинкты убийцы или что у тебя там еще… — Он слабо махнул рукой в сторону студии.