|
Заметив, какое сильное влияние на художников вроде Джо Шустера или Боба «Бэтмена» Кейна оказали фильмы, он начал экспериментировать с кинематографическим словарем: скажем, брал предельно крупный план на лице испуганного ребенка или солдата. Или применял зуммирование — на четырех последовательных панелях давался все более крупный план зубчатых стен и стражи мрачного зотенского редута. У Хогарта он научился заботиться о, так сказать, эмоциональной составляющей панели, тщательно выбирая среди бесконечного числа потенциальных мгновений, которые можно было выхватить и изобразить, то, где эмоции персонажей оказывались наиболее предельны. А в процессе чтения комиксов, демонстрировавших искусство великого Луиса Файна (в данный момент у него в руках была как раз такая книжка), Джо учился рассматривать героя в обтягивающем костюме не как нелепую дешевку, а как воспевание лиризма обнаженной (пусть и заштрихованной) человеческой фигуры в движении. В ранних историях Кавалера и Клея далеко не все было сплошным насилием и возмездием; работа Джо также внятно выражала простую радость раскованного движения, свободу ловкого тела. И делал он это так мастерски, что завладевал не только томящимся сердцем своего искалеченного кузена, но и сердцами целого поколения слабаков, нескладех и посмешищ игровых площадок.
Но сегодня Джо, похоже, ни в какую не мог сосредоточиться на очередном выпуске «Страны Чудес», который он захватил с собой. Мысли его метались между раздражением от легкомыслия Анаполя, неприличия внезапного процветания бывшего торговца атас-подушками и страхом перед встречей с завотделом по перемещению национальных меньшинств в немецком консульстве на Уайтхолл-стрит. Возмущало Джо вовсе не само процветание, ибо то была мера их с Сэмми успеха, а скорее непропорциональность той доли, что отходила Анаполю и Ашкенази, тогда как именно они с Сэмми придумали Эскаписта и проделали всю работу по его оживлению. Хотя нет, даже не это. Все дело было в бессилии денег и всех накопившихся квазивоенных фантазий, которыми эти деньги зарабатывались. Выяснилось, что деньги мало что могут сделать помимо усложнения гардероба Джо и обеспечения капитального ожирения финансовым портфелям хозяев «Эмпайр Комикс». Вот что так разочаровывало его и гневило. И ничто на свете не могло подчеркнуть фундаментальное бессилие Джо ярче утра, проведенного с чиновником Милде в немецком консульстве. Не существовало преследования более обескураживающего, чем погоня за иммиграционным гусем. Всякий раз, как у Джо оказывалось свободное утро в неделю между выпусками, он надевал хороший костюм, строгий галстук, превосходного фасона шляпу и, как сегодня, отправлялся в поездку, обремененный все сильнее разбухающей сумкой с документами, чтобы попытаться произвести прорыв в деле проживающей в Праге семьи Кавалеров. Джо наносил бесконечные визиты в конторы АОПИ, в Объединенный еврейский комитет помощи беженцам, агентам бюро путешествий, в нью-йоркскую контору председателя Комитета содействия, а также безупречно учтивому чиновнику немецкого консульства, с которым у него была назначена встреча сегодня на десять утра. Для определенного слоя обитателей этого города резиновых печатей, копирки и штырей для накалывания бумаг он уже сделался знакомой фигурой, высокий и стройный двадцатилетний юноша с приятными манерами, но в мятом костюме, с мучительно-радостным видом появляющийся в середине душного дня. Для начала Джо снимал шляпу. Чиновник или секретарь (чаще женщина, чем мужчина), прикованный к жесткому стулу тысячами кубических футов дымного, несвежего воздуха, что месился как тесто в лопастях потолочных вентиляторов, оглушенный грохотом картотечных шкафов, унылый, беспросветно замотанный и скучающий, поднимал взгляд, видел, что густые кудри Джо деформировались его головным убором в своего рода блестящую черную шляпу, и улыбался. — Я снова пришел надоедать, — говорил Джо на своем все больше деформируемом сленгом английском, после чего вынимал из нагрудного кармана коробочку для сигар с пятью пятнадцатицентовыми «панателасами». |
