— Что ты наделал? — Джо скорее почувствовал, чем услышал собственный сдавленный хрип. — Черт тебя подери, Эблинг, что ты наделал?

Обоих отвезли в больницу «Гора Синай». По сравнению с ранами Эблинга повреждения Джо оказались довольно незначительными. После того, как его привели в порядок, обработав лицевые порезы и надежно зашив рваную рану на лбу, Джо по требованию широкой общественности смог вернуться в главный танцевальный зал отеля «Пьер», где его тут же принялись приветствовать, поднимать за него тосты, осыпать деньгами и похвалами.

Что же касалось Эблинга, то его поначалу обвинили только в незаконном хранении взрывчатки. Однако впоследствии дело дошло до обвинения в покушении на убийство. В конечном итоге на главу ААЛ также повесили обвинения в нескольких незначительных поджогах, случаях вандализма в синагогах, подрывах телефонных будок и даже в предпринятой прошлой зимой попытке спуска с рельсов поезда подземки, получившей немалое освещение в газетах. Тем не менее, пока Эблинг не сознался в этом своем подвиге (а также во всех остальных), он оставался нераскрытым.

Позднее тем вечером Роза на пару со своим отцом помогла Джо вылезти из такси на тротуар, а затем по узкой тропке добраться до лестницы дома Дылды Муму. Руки Джо были наброшены им на плечи, а ноги, казалось, скользили в двух дюймах от земли. За весь вечер он, согласно указаниям врача скорой помощи в больнице «Гора Синай», не выпил ни капли спиртного, однако введенные ему там морфийные анальгетики в конечном итоге взяли свое. От всего путешествия у Джо остались лишь смутно приятные воспоминания об одеколонном запахе Зигги Сакса и прохладе голого плеча Розы, к которому прикасалась его ободранная щека. Отец с дочерью приволокли Джо в студию и уложили его на кушетку. Роза развязала ему шнурки на ботинках, расстегнула брюки и помогла с рубашкой. Она поцеловала Джо в лоб, в обе щеки, в грудь, в живот, натянула ему одеяло до подбородка, после чего поцеловала в губы. Отец Розы мягкой материнской рукой смахнул волосы Джо с перебинтованного лба. Дальше была темнота и звук их голосов из соседней комнаты. Джо чувствовал, как сон скапливается вокруг него, оборачивает не то дымовыми, не то ватными кольцами его руки и ноги. Несколько минут он бился со сном, явственно ощущая эту борьбу, точно ребенок в плавательном бассейне, пытающийся встать на футбольный мяч. Но стоило ему только под даться опиатному утомлению, как эхо бомбы вновь зазвенело у него в ушах — и Джо с бешено колотящимся сердцем сел на кушетке. Включив настольную лампу, он подошел к низенькому канапе, на котором Роза разложила его синий смокинг. В какой-то до странности медленной панике, словно его руки были обернуты многими слоями бинтов, Джо обшарил все карманы костюма. Затем взял пиджак за полы, перевернул его и принялся лихорадочно трясти. На пол высыпались пачки наличных, стопки визитных карточек, серебряные доллары, жетоны подземки, сигареты, складной ножик, клочки программки его выступления с адресами и телефонами людей, которых он спас. Тогда Джо бросил пиджак на канапе и вывернул все десять его карманов. Затем упал на колени и принялся снова и снова перерывать груду карточек, долларов и клочков программки. Все было как в классическом кошмарном сне фокусника, когда сновидец с нарастающим ужасом роется в колоде карт, одновременно и самой обычной, и бесконечной, высматривая даму червей или семерку бубен, но ни той, ни другой там странным образом никогда не оказывается.

Наутро, спозаранку, Джо, неуверенный, измученный и полубезумный от шума в ушах, вернулся в «Пьер» и провел тщательный обыск танцевального зала. На следующей неделе он несколько раз звонил в больницу «Гора Синай», а также связывался с бюро находок.

Позднее, когда мир уже порвался напополам, и Удивительного Кавалери вместе с его синим смокингом можно было найти только на позолоченных по краям страницах первоклассных фотоальбомов на кофейных столиках в верхнем Вест-Сайде, Джо порой неожиданно для себя понимал, что думает о том бледно-голубом конверте из Праги.