7

Одно из самых железных правил учения о человеческой иллюзии состоит в том, что золотой век либо уже прошел, либо еще только ожидается. Однако те месяцы, что предшествовали японской атаке на Пёрл-Харбор, представляют собой редкое исключение из этой аксиомы. В течение 1941 года, в кильватере взрыва яркой надежды под названием Всемирная ярмарка, немалое число граждан Нью-Йорка пережило странный опыт ощущения времени, в котором им довелось жить, того самого момента, в котором они существовали, той странной смеси оптимизма и ностальгии, которая является обычным отличительным знаком этат-ауреатной иллюзии. Весь остальной мир страна за страной был занят отправкой себя в печь, но тогда как городские газеты и сводки новостей «Транс-Люкса» были полны тревог, дурных предзнаменований, вестей о поражениях и жестокостях, общая ментальность ньюйоркцев характеризовалась не ощущением осады, паникой или угрюмым примирением с судьбой, а скорее беззаботным довольством женщины, что свернулась на диванчике у камина, читая книгу и потягивая чай, пока холодный дождь барабанит по стеклам. Экономика испытывала не только общие ощущения, но и вполне различимые движения в конечностях, Джо ди Маджио исправно набирал очки в пятидесяти шести играх подряд, а великие биг-бэнды достигли в танцевальных залах отелей и летних павильонах Америки вкрадчиво-экстатической вершины своего развития.

Учитывая обычное стремление тех, кто считает, что пережил золотой век, впоследствии бесконечно на эту тему распространяться, весьма иронично, что Сэмми тот апрельский вечер, в который он сильнее всего ощутил весь блеск своего существования — тот момент, когда он впервые в жизни целиком и полностью почувствовал себя счастливым, — вообще никогда и ни с кем не обсуждал.

Была среда, час ночи, и Сэмми один-одинешенек стоял на самой верхотуре Нью-Йорка, вглядываясь в скапливающиеся к востоку грозовые тучи — одновременно и буквальные и фигуральные. Прежде чем в десять вечера заступить на свою смену, он принял душ к грубой кабинке, которую Эл Смит распорядился установить на восемьдесят первом этаже, в помещении для наблюдателей. Затем Сэмми переоделся в просторные твидовые брюки и выцветшую синюю рубашку. Эту одежду он держал в своем шкафчике и носил три ночи в неделю на протяжении всей войны, забирая ее домой в пятницу, чтобы к понедельнику вовремя постирать. Приличия ради на время быстрого подъема до обсерватории Сэмми снова обулся. Однако, оказываясь на месте, ботинки он всякий раз снимал. Что ж, такова была его привычка, причуда, дарившая ему странный комфорт, — обшаривать небо над Манхэттеном на предмет вражеских бомбардировщиков и воздушных диверсантов в одних чулках. Совершая свои регулярные круги по восемьдесят шестому этажу с планшетом в руке и тяжелым армейским биноклем на шее, Сэмми, сам того не сознавая, насвистывал себе под нос мотив одновременно сложный и немелодичный.

Смена обещала стать привычно тихой и мирной. Ночные полеты уполномоченного характера были редки даже в хорошую погоду, а сегодня ночью, учитывая предупреждения о грозовых бурях на подходе, самолетов в небе ожидалось еще меньше обычного. К планшету в руках Сэмми, как всегда, был прикреплен список из Армейского корпуса перехватчиков, куда он записался добровольцем, из семи самолетов, получивших разрешение на пролет той ночью по воздушному пространству над Нью-Йорком.