— Что ж, — сказал Сэмми, — если вспомнить, что твой отец был генералом…

И он отступил в сторону, держа ладонь на дверце, которая все силилась закрыться. Бэкон еще мгновение поколебался, словно подначивая Сэмми снова передумать. А затем оттолкнулся от стенки кабины и вытряхнулся наружу. Дверцы закрылись. Сэмми оказался лицом к лицу с серьезным нарушением свода законов.

— Всего лишь бригадным, — уточнил Бэкон. — Эй, Клей, с тобой все в порядке?

— Все отлично. Давай заходи.

— А знаешь, это самый низший.

— Что?

— Чин. Для генерала. Самый низший генеральский чин из всех, какие только бывают на свете.

— Ничего, сойдет.

— А его это жутко нервирует. Ух ты. — Бэкон оглядел холодный мраморный простор вестибюля на обзорном этаже, где ночью для уменьшения отражения и соответственно лучшего наблюдения через огромные окна порядком приглушали свет. Затем он слегка прищурился, вглядываясь в отблески и тени бара по одну сторону и длинного ряда окон по другую. — Круто.

— Ага, круто, — согласился Сэмми, внезапно начиная ощущать не столько восторг, сколько неловкость, даже легкий испуг. Что он наделал? Что замышляет Бэкон? От актера вроде бы исходил смутно-едкий, хотя и не столь уж неприятный запах. Чем это от него таким пахло? — Ну что ж… гм. Добро пожаловать.

— Вот класс! — восхитился Бэкон, направляясь к окнам, что выходили на Гудзон, черные утесы и неоновые рекламные щиты Нью-Джерси. В походке актера было что-то смутно неустойчивое, почти франкенштейновское, и Сэмми пошел вплотную за ним, заботясь о целости и сохранности местного инвентаря. Бэкон прижался лицом к стеклу, с такой горячностью расплющивая об него свой прямой, слегка остроконечный нос, что у Сэмми аж сердце екнуло. Окна были сделаны из толстого закаленного стекла, но Трейси Бэкон обладал особой маркой славного идиотизма (так, по крайней мере, вскоре стало казаться Сэмми], который действовал как амулет против подобных технологических телохранителей. Актер мог легко пробить себе дорогу на театральный балкон, который закрыли потому, что он оказался на грани обрушения, войти на любую лестницу с табличкой «Входа нет». В особенности же, как позднее выяснил Сэмми, Бэкон любил тайком соскальзывать с платформ подземки на рельсы, откуда при бледном свечении своей платиновой зажигалки невесть какими путями проникать в тоннели. Ужасной ошибкой было сегодня ночью сюда его впустить. — Признаться, я никогда не мог взять в толк, чего ради человеку в здравом уме завербовываться на такую работу… бесплатно… однако теперь… значит, ты всю эту роскошь имеешь единолично, да еще каждую ночь?

— Три ночи в неделю. Ты пьян?

— Это еще что за вопрос? — отозвался Бэкон, не уточняя, находит ли он интерес Сэмми оскорбительным, просто излишним или и тем и другим. — Я побывал здесь в свой первый же день в Нью-Йорке, — продолжил он, затуманивая выдохами стекло. — В свете дня все было совсем по-другому. Повсюду бегали дети. Сплошь голубое небо, а вон там пар. Голуби. Корабли. Флаги.

— А я в дневное время никогда здесь не бывал. То есть я вижу восход солнца. Но всякий раз ухожу задолго до того, как сюда пускают народ.

Бэкон отступил от окна. Призрачный отпечаток его черепа помедлил еще мгновение, прежде чем испариться. Затем актер направился вдоль окон к юго-восточному углу, где стоял платный телескоп. Там он нагнулся, чтобы заглянуть в окуляр. Хозяйственные мешки захрустели. Судя по всему, Бэкон совсем позабыл, что все еще их таскает.

— Да, это и впрямь нечто, — сказал он, с прищуром глядя в трубку. — Даже статую Свободы видать.