Все это, кстати говоря, объясняет тот факт, почему Роза, пораженная паникой и смущением после телефонного звонка от Сэмми, уделила так мало раздумий Йозефу Кавалеру после того, как села работать. Одна в своей импровизированной студии в гараже, Роза курила, слушала по радио Малера и Форе и целиком растворялась в родовых муках и стройной фигуре Нэнси Ламберт точно так же, как в тот день, который не включал в себя никаких докладов о беспардонном лодырничестве ее сына или вестей о пропащих душах из глубоко погребенной истории ее сердца. Лишь заслышав шуршание «студебеккера» по подъездной аллее, Роза позволила себе оторвать взгляд от работы.

Макароны с сыром оказались излишним жестом — к тому времени, как они добрались домой, Томми уже спал. Сэмми с трудом удалось войти в дом с ребенком на руках.

— Он обедал?

— Пирожок съел.

— Это не обед.

— Еще коки выпил.

Томми спал глубоко, щеки его раскраснелись, а дыхание свистело сквозь зубы, загадочным образом теряясь в сверхкрупной футболке Полицейской легкоатлетической лиги.

— Ты себе ребра сломал, — обращаясь к Джо, сказала Роза.

— Нет, — сказал Джо. — Только скверный ушиб. — На щеке у него виднелся яркий рубец, лишь частично прикрытый прилепленным туда квадратиком марли. Ноздри его словно бы светились, как будто оттуда недавно шла кровь.

— Прочь с дороги, — сквозь зубы прохрипел Сэмми. — Я не хочу его уронить.

— Дай мне, — сказал Джо.

— Твои ребра…

— Дай.

«До чего же хочется на это посмотреть», — подумала Роза. По сути, ей ничего на свете так не хотелось увидеть.

— Почему бы тебе ему не позволить? — обратилась она к Сэмми.

Тогда Сэмми, затаив дыхание, сочувственно вздрагивая и морща лоб, передал спящего мальчика на руки Джо. Лицо Джо напряглось от боли, но он все же стерпел и встал, держа Томми на руках, с тревожной нежностью разглядывая его лицо. Роза и Сэмми стояли рядом, пылко наблюдая за тем, как Джо Кавалер смотрит на своего сына. Затем, в какой-то момент заметив, что оба заняты одним и тем же, они покраснели и улыбнулись, омываемые потоками сомнения, удовлетворения и стыда, которые оживляли все дела их временно оснащенной семьи.

Тут Джо не то откашлялся, не то закряхтел от боли.

Сэмми и Роза снова на него посмотрели.

— Где его комната? — спросил Джо.

— Ах, извини, — сказала Роза. — О господи. С тобой все хорошо?

— Все отлично.

— Это сюда.

Роза провела его по коридору в спальню Томми. Там Джо положил мальчика прямо на покрывало, украшенное узором из вывесок колониальных таверн и прокламаций с загнутыми уголками, отпечатанных грубым шрифтом войны за независимость. Прошло уже немало времени с тех пор, как приятная обязанность раздевания сына доставалась Розе. Уже несколько лет она желала ввести Томми в зрелость, независимость, в общую сноровку за пределами его возраста, словно надеясь, что он, как камешек, быстро проскользнет сквозь коварный пруд детства. Однако теперь Розу тронул в Томми именно слабый след ребенка — надутые губки и лихорадочный глянец век. Роза нагнулась и развязала ему ботинки, после чего совсем их стянула. Носки мальчика прилипли к паре бледных, вспотевших ног. Расстегнув грубые брюки Томми, Роза стянула их с лодыжек. Затем принялась поднимать рубашку и футболку, пока голова Томми не потерялась внутри общего комка. Тогда Роза медленно и ловко потянула футболку с рубашкой — и голова мальчика тут же оказалась на свободе.

— Славно у тебя получается, — заметил Джо.

Томми, судя по всему, усердно потчевали в полицейском участке мороженым и газировкой, чтобы развязать ему язык.