Когда выяснилось, что Джо потерял мать, отца, брата и деда, всех друзей и врагов своей юности, любимого учителя Бернарда Корнблюма, свой город, родину и историю — свой дом, — обычное обвинение, выдвигаемое против комиксов (что они, дескать, предлагают всего лишь легкий уход от реальной действительности ), показался Джо мощным аргументом в их пользу. За свою жизнь каких он только эскейпов не совершал. Спасался от веревок, цепей, коробок, мешков и ящиков, от кандалов и наручников, от стран и режимов, из рук женщины, которая безумно его любила, из разбитых аэропланов, от опиатной наркозависимости и от целого замерзшего континента, явно настроенного на то, чтобы его убить. Спасение от реальности, решил Джо, стало бы достойным вызовом — особенно после войны. На всю жизнь он запомнил мирные полчаса, проведенные за чтением номера «Бетти и Вероники», найденного им в комнате отдыха на служебной станции: лежа с книжкой в косом солнечном луче, пробивавшемся сквозь пихту в лесу неподалеку от Медфорда, что в штате Орегон, Джо почти целиком потерялся в этом раскрашенном основными цветами мирке скверных гэгов, тяжелых линий туши, поистине шекспировского фарса, почти восточной загадки двух юных богинь с осиными талиями и большими зубами, светлой и темной, навеки связанных в их дружбе-вражде. Боль утраты — хотя такими словами Джо никогда не мыслил — всегда оставалась с ним, точно холодный гладкий шар у него в груди, как раз за грудиной. Однако на эти полчаса, проведенные в пятнистой тени пихт (если точнее — лжетсуг тиссолистных) за чтением «Бетти и Вероники», ледяной шар растаял, а Джо даже этого не заметил. Вот это была магия! Не какая-нибудь очевидная ловкостью рук карточного фокусника или отважное, но грубое трюкачество мастера эскейпа, а подлинная магия искусства. И лишним доказательством безнадежной изломанности этого мира — большого, реального мира, — который поглотил его маленький мир, его семью, служило то, что подобный подвиг эскейпа, никоим образом не легкий для исполнения, должен был оставаться столь универсально презираемым.

— Я знаю, ты думаешь, что все это просто макулатура, — сказал Джо. — Но ты меньше всех прочих должен так думать.

— Ну хорошо, — отозвался Сэмми. — Ладно.

— Что ты там ищешь?

Пробравшись в приемную мисс Смысленки, Сэмми развязывал одну из сложенных в стопку папок. Сегодня в девять утра, по пути в конторы «Фараона», он высадил Джо здесь, чтобы начать трудоемкий процесс сборов. Сейчас было уже почти девять вечера, и Джо весь день без перерыва таскал, паковал и перепаковывал. Плечи его болели, кончики пальцев были содраны, и чувствовал он себя неважно. Больше всего обескураживало то, что когда Джо всякий раз сюда возвращался, все содержимое его берлоги казалось точно в том же виде, в каком он его и оставил. Как будто ему приходилось заново все разбирать. И прямо сейчас его поразил взгляд Сэмми, когда кузен вошел сюда и обнаружил Джо по-прежнему за работой, заканчивающим задание. Сэмми явно был приятно удивлен. Причем не столько тем, подумалось Джо, что задание близится к завершению, сколько тем, что он, Джо, по-прежнему на месте. Все они — все трое — думали, что он опять собирается от них сбежать.

— Просто еще раз смотрю на эти твои страницы, — ответил Сэмми. — Прекрасный материал, должен тебе сказать. Ей-богу, не терпится все это прочесть.

— Сомневаюсь, что тебе понравится. Скорее всего, это никому не понравится. Слишком мрачно.

— С виду действительно мрачно.

— По-моему, вообще слишком мрачно для комикса.

— А где начало? Здесь? Черт, да ты только глянь на этот заголовок! — Набросив на руку пальто, Сэмми осел на пол рядом с широкой стопкой черных картонных папок, купленных ими тем утром в «Перл-Пэйнтс», чтобы Джо смог упаковать туда плоды своей пятилетней работы.