Изменить размер шрифта - +
Территория была посыпана желтым гравием, сверкающим в невыносимо-ослепительном свете атлантического дня. Прямо на гравии стоял сломанный пластиковый стул, неподалеку дрались два подростка, крича высокими пронзительными голосами.

Здания имели пять вестибюлей с почтовыми ящиками, на которых были написаны фамилии. Я не знал фамилию Жан-Клода, а потому купил «Оуэст Франс» в лавке рядом с магазином торговца надгробными плитами, вернулся к меблированным квартирам и уселся посреди ковра из битых пивных бутылок возле мусорного бака. Все подъезды строения выходили во внутренний двор, и потому занятое мною место было идеальным для наблюдения.

Часы показывали четыре тридцать. Люди начали возвращаться с работы. Женщины были одеты в легкие платья, мужчины — в комбинезоны или спортивные куртки и безупречно отутюженные брюки — униформу служащих второй руки. Я надеялся, что в своих мешковатых джинсах и голубой рубашке могу сойти за рабочего и не удостаиваться пристальных взглядов.

К пяти пятнадцати я прочитал первую страницу газеты. В Каренте стояла засуха. Работая на Джастина, я немало сделал, околачиваясь на ступеньках крылец и не теряя при этом терпения. Весь фокус в том, чтобы читать в газете каждое слово и шевелить при этом губами. Таким образом вы затягиваете процесс чтения, а прохожие приходят к мысли, что вы слишком глупы, чтобы обращать на вас внимание.

В пять двадцать, словно желтый шершень, протарахтел по мусору мотоцикл. И до того сюда подъезжало немало мотоциклов, но желтых среди них — раз-два и обчелся. Наездник был затянут в кожу, на его голове белел шлем.

Я все время прикрывал лицо газетой. Мотоциклист завел свою машину в крытый асбестом гараж и зашагал к дому, ввинчивая в гравий свои подкованные ботинки, стягивая на ходу шлем и отбрасывая назад прядь своих темных волос. У него был прямой нос. Он насвистывал, вытянув губы трубочкой. Те самые губы, что, наверное, любила целовать Фрэнки.

Я встал, сложил газету и сунул ее в задний карман брюк. Сердце учащенно билось. Я шагнул вперед и сказал:

— Салют!

Я совсем выпустил из виду его реакцию: Жан-Клод взглянул на меня и пустился наутек, круша бетон и гравий своими подкованными ботинками. Он побежал в здание.

Я бросился за ним.

 

Глава 9

 

Жан-Клод метнулся в вестибюль, где стояли, разговаривая, пять-шесть человек. В дальней части вестибюля располагались лифты с серыми металлическими дверями. Все они были закрыты. Жан-Клод миновал лифты, с разбегу влетел в какую-то дверь и пропал из виду. Обитателям Сент-Эгрив, по-видимому, было не впервой наблюдать подобные сцены. Они лишь автоматически отпрянули в разные стороны, когда я пробегал мимо.

За дверью находилась лестница. Ботинки цокали по ней пролетом выше. Прижимаясь к стене, я тихо крался по ступенькам. Цоканье ботинок наверху прекратилось. Я тоже остановился. Мгновение я слышал лишь стук собственного сердца. Что-то мелькнуло в узком пролете и сочно шмякнулось на перила: его плевок. Гнев снова овладел мной. Я стал красться, шаг за шагом. Наверху по-прежнему было тихо. «Продолжай в том же духе, ублюдок», — подумал я.

Жан-Клод кашлянул. Звук отразился от бетонных стен. Затем раздался гогот — звук, свойственный гиббону. — Ты там, тесть! — вопил он. И снова побежал.

Лестничный колодец звенел от перестука его подков. Пролетом выше скрипнула пружинная дверь. Ботинки уже не цокали. Я буквально взлетел по двум последним пролетам и успел рвануть дверь прежде, чем она захлопнулась. Я увидел длинный цементный коридор со множеством дверей.

Кровь стучала у меня в висках. «Спокойно, — сказал я себе. — Ты знаешь, где он живет. Непринужденно пройдись вдоль коридора и выясни номер квартиры». «Квартиры, в которую он приводил Фрэнки», — мысль эта пронзила меня.

Быстрый переход