— Ты флиртовал с мадам! Что это значит?

— Ты ошибся.

— Мои глаза до сих пор не подводили меня. Я видел, как ты увивался вокруг нее, рассыпался в комплиментах, как юнец, впервые соблазняющий женщину.

— Неужели месье полагает, что мадам обратила хоть какое-то внимание на меня?

— Кажется, да.

— Но это только потому, что…

— Почему она улыбалась тебе, не имеет значения, вопрос в другом: почему ты улыбался ей?

— Она очаровательная женщина.

— Арман!

— Зачем же я буду отрицать очевидное? — сказал граф. — Разумеется, я влюблен в мадам, и влюбился до того, как кто-то другой заметил, как она хороша. Я всегда и везде наблюдал за ней, как никто другой понимал ее… зная о ней больше, чем кто-либо другой.

— И ты смеешь стоять тут и признаваться в любви к моей жене, ты… мой друг?!

— Месье… Филипп… Я виноват. Я любил тебя. Я полюбил тебя, когда мы были еще мальчиками. А то, что происходит со мной сейчас, это другое. Это то, чего между нами быть не может, и ты как ее муж должен понять меня.

— И что же это не может произойти между нами?

— Тебе ли объяснять, как она очаровательна. Я чувствую, это я, пусть косвенно, помог ей стать такой, как она есть сейчас. Я способствовал тому, что она поборола эту робость, неловкость, хотя для меня и они были пленительны.

— Арман! Я не разрешаю тебе говорить мне о ней в таком тоне. Не воображай, будто моя привязанность к тебе безгранична и ты единственный на земле. Много таких, кто в любой момент готовы занять твое место и кто способен оценить мою привязанность. Ты рискуешь лишиться внимания с моей стороны. И если ты не шутя думаешь крутить роман с Генриеттой, ступай прочь! Не воображай, что сможешь разжигать во мне ревность, отдавая предпочтение жене!

Де Гиш в отчаянии протянул руку.

— Нет, я вижу, что положение мое безвыходное. Лучше мне покинуть двор, уехать в провинцию. Я не могу больше оставаться здесь.

— Коли так — отправляйся! — закричал Филипп. — У меня найдутся друзья, которые займут твое место.

Таким образом, Арман покинул Париж, а двор шептался о том, что уехал он потому, что месье обнаружил его любовь к мадам.

— Это невозможно! Как может король влюбиться в меня, когда при дворе столько красавиц, буквально ловящих его взгляды?

Но Людовик продолжал преследовать ее. Он скакал рядом с нею, когда двор выезжал на конные прогулки, был необычайно внимателен к ней во время танцев, обязывал присутствовать ее на всех частных вечеринках в Фонтенбло, где то и дело говорил:

— Мадемуазель де Ла Вальер, пойдемте посмотрим, как играют в пикет.

Иногда он играл и сам, и когда все присутствовавшие аплодировали — по делу или нет — Ла Вальер прижимала руки к груди и ее большие карие глаза становились еще больше от восхищения.

Бедное дитя, думал Людовик. Сколько с ней возни! Ах, Генриетта, если бы мы были вместе! Если бы ты могла быть со мной теперь!

Королева Мария-Тереза вот-вот должна была разрешиться от бремени. Она много времени проводила в постели, играла в карты и по-прежнему обожала хорошо покушать, утверждая, что делает это исключительно ради здоровья будущего ребенка.

Людовик навещал ее как можно реже, не вынося на сторону того обстоятельства, что она невероятно наскучила ему.

Его мать была довольна, что он больше не проводит все свободное время в обществе Генриетты;

Анна появлялась в обществе значительно реже, чем раньше, и оставила государственные дела Людовику и его министрам. Как и невестка, она тратила время на еду и карты, хотя в то же время любила и театр.