|
— Кто же в это поверит?
— У меня есть несколько хорошеньких фрейлин.
Он засмеялся и, взяв ее руку, почтительно поцеловал.
— Генриетта, — требовательно сказал он, — почему мы должны быть осторожными? Что нам та ситуация, в которую нас хотят поставить? Была ли на свете любовь, равная нашей? Почему мы должны отречься от того, что так важно для нас? Почему мы не можем следовать нашему влечению? Это жизнь обманула нас, в конце концов!
— Нет, Людовик, — грустно ответила Генриетта. — Мы сами себя обманули.
— Это моя вина.
Она мягко провела ладонью по его лицу, словно запоминая каждую его черточку.
— Я не позволю тебе бранить себя. Вина лежит на мне. Я, была слишком горда. Я слишком близко к сердцу принимала свою бедность. Я таилась. Я была ловка и неловка.
— А я оказался слеп.
— Нет, не правда, Людовик. Я появлялась в твоем обществе, но при этом оставалась как бы во сне. Я оставалась всего лишь ребенком, робким, но гордым ребенком. Я не была той личностью, какой стала теперь. Ты — тоже не был. Мы оба очень сильно изменились.
— Мы выросли, дорогая. Детство осталось за спиной, но почему же теперь мы не можем быть счастливы вместе?
— Я пытаюсь придумать способ, чтобы мы могли продлить наше счастье. Сегодня вечером на балу мы будем представлять балет сезона. Все прекраснейшие женщины двора будут присутствовать на нем или исполнять роли в балете. Ты должен заинтересоваться одной из них. Там будет Фрэнсис Стюарт, одна из самых очаровательных девушек, которых я когда-либо видела.
— Мне она не покажется таковой. Я ее просто не увижу.
— Милый Людовик, ты должен увидеть… ее, или кого-нибудь другого. Например, Марианну, младшую из сестер Манчини. Она просто очаровательна.
— Она мне не понравится. Рядом с ней я буду все время вспоминать, как же был глуп, увиваясь за ее сестрой.
— Разве? Маленькая, тихая девчушка шестнадцати лет, робкая, и временами просто хорошенькая. Она придет в восторг, если ты ей улыбнешься. Она будет нести шлейф за твоей богиней Дианой.
— Кроме Дианы я никого не хочу видеть.
— И все же, одари взглядом маленькую Луизу де Ла Вальер. Девушка будет вне себя от радости, что ты уделил ей внимание, а другие сразу же скажут, что мадам больше не привлекает внимания короля.
Людовик поднялся, и она прильнула к нему. Ей было понятно, что в будущем станет так мало подобных мгновений.
— Дорогой Людовик, — сказала она, — не ревнуй, если заметишь мое повышенное внимание к друзьям Филиппа. Граф де Гиш будет играть для меня ту же роль, что и Луиза для тебя. Для ревности тем более нет оснований, что друзья Филиппа исключительно женоненавистники.
— Значит… нам нужно маскировать свою любовь, и о других заботиться больше, чем о себе.
— Это единственный выход, Людовик. Мы должны и дальше верить друг другу — идет ли речь о де Гише, или о де Ла Вальер.
Королева Анна и Генриетта-Мария сидели на помосте, окруженные придворными, не принимавшими участия в балете.
Первыми вышли прекрасные нимфы: они разбрасывали на траву розы, при этом пели и танцевали, восхваляя Диану-охотницу. Затем раздвинулся занавес и вздох восхищения вырвался у зрителей — они увидели Генриетту. Задрапированная в тончайшую ткань, с волосами, ниспадающими на плечи, с серебряным месяцем надо лбом, она держала в руках лук и колчан.
Возле богини находилась ее свита — красавицы в зеленых одеяниях, среди которых были две, упомянутые Генриеттой: Фрэнсис Стюарт, необыкновенно красивая, несмотря на свою молодость, и менее броская девушка с каштановыми волосами — Луиза де Ла Вальер. |