При одном упоминании об отце мальчуган готов был зареветь. Ночью в постели он мог заключить сам с собой пакт: «Я не буду думать о папе!»И в молитвах своих он попросил: «Господи Боже, пожалуйста, пожалей меня в эту ночь и не дай увидеть во сне папу!»

Это были никто иные как принц Генри и его сестра Элизабет, для учителя и слуг — господин Гарри и госпожа Элизабет. Им сказали, чтобы они забыли о своем отношении к королевскому семейству Стюартов, пусть, дескать, Элизабет учится пришивать пуговицы, а Генри — мастерить обувь, чтобы в конце концов они смогли стать полезными обществу гражданами Английской республики, провозглашенной Кромвелем.

— Я лучше умру, — кричала Элизабет. И в самом деле, если бы горе и меланхолия могли убивать, принцесса давно была бы мертва.

Мистер Лавл, учитель мальчугана, когда они бывали одни, говорил шепотом, что не стоит бояться: лорд-протектор только лает, но не кусается, а своими угрозами он надеется запугать мать и братьев мальчугана.

В компании мистера Лавла, занимавшегося его обучением, и слуг, постоянно утешавших его, Генри мог бы и примириться со своим жребием, но рядом была сестра, чтобы, как Божий перст, указывать ему на его титул и вытекающие из него обязанности.

Будучи старше, она еще застала славные дни королевского величия, а он, почти не помня мать, отца помнил даже слишком хорошо. Чарлза, Джеймса и Мэри он помнил весьма смутно, а младшую сестричку Генриетту даже ни разу не видел. Вообще-то он физически был крепче Элизабет: сломав в восемь лет ногу, та так и не оправилась от травмы. С каждой неделей она становилась тоньше и бледнее, но дух нетерпимости к врагам семьи с каждым днем разгорался в ней все сильнее и сильнее.

— Элизабет, — прошептал он ей сейчас. — Элизабет, не плачь так. Может быть, в Кэрисбруке нам будет хорошо?

— В тюрьме — хорошо?

— Может быть, нам там понравится больше, чем в Пенсхерсте?

— По-твоему, можно жить и получать удовольствие в тех местах, где совсем еще недавно жил он?.. Совсем недавно!..

У Генри задрожали губы. Ведь просто невозможно забыть про папу в замке, где он так же, как и они, был узником.

Элизабет заговорила снова:

— Они забрали папу оттуда перед тем как убить его, а теперь туда помещают нас.

Генри сейчас же вспомнил все, что было, и так ясно, будто это происходило в двух шагах от них. Он был уверен, что в Кэрисбрукском замке его вновь будут преследовать эти похожие на явь сны. Может быть, попросить мистера Лавла спать в его комнате? Но Элизабет рассердилась бы на него, сделай он так. «Ты боишься видеть сны о папе», — кричала она с презрением, если он делился с ней своими страхами. «Я бы хотела видеть его во сне каждый день и каждую ночь! Это все равно как если бы он вновь был с нами».

Сейчас мальчуган опять горько плакал. Он помнил все это так живо потому, что ему тогда исполнилось уже десять лет — и было это год назад. Однажды, в морозный январский день, в Сайон Хаус — этот дворец служил тогда местом их заключения — пришли люди и сказали, что им следует навестить отца.

Элизабет при этих словах разразилась безудержными рыданиями, и Генри спросил:

— Но почему ты плачешь? Тебе не хочется увидеться с папой?

— Ты слишком маленький, чтобы понять, — всхлипнула Элизабет. — О, счастливый Генри, ты слишком маленький!

Но он недолго был маленьким: он перестал быть ребенком в этот самый день.

Он помнил колючий морозный воздух, лед на воде, помнил, как скачет вдоль замерзшей реки и удивляется, почему Элизабет беспрерывно плачет с того момента, когда ей сообщили о предстоящем свидании с отцом.